Глава 4

Будильник прозвенел в шесть утра.

Я не ставила будильник — значит, это Влад или Марина зашли в мою комнату, пока я спала, и завели его. От мысли, что кто-то бесшумно проник в мою каморку ночью, по спине пробежал холодок. Я села на кровати, пытаясь сообразить, где нахожусь, и снова, как и вчера, реальность ударила под дых.

В комнате было темно. Окно под крышей выходило на север, и утренний свет едва пробивался сквозь затянутое паутиной стекло. Я нащупала выключатель — лампа под зелёным абажуром зажглась, отбрасывая на стены длинные тени. На тумбочке стояла кружка с чаем — горячим, как будто только что заваренным. Мелисса.

Я не знала, как это у них получалось. Может, в доме была система «умный дом», которая отслеживала, когда я просыпаюсь? Или Марина вставала в пять утра и заваривала чай всем по расписанию?

Я взяла кружку, сделала глоток. Тёплый, сладкий, с мёдом. Идеальный. Это было почти заботливо, если бы не обстоятельства.

Одежда — униформа, которую, оказывается, нужно было гладить каждый вечер — висела на плечиках у шкафа. Я оделась, заколола волосы в пучок, как требовала Марина («волосы не должны попадать в еду и чистящие средства»), и спустилась вниз.

На кухне уже горел свет, пахло кофе и выпечкой. Марина стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Увидев меня, она поджала губы — её стандартное приветствие — и кивнула на стул.

— Садитесь. Завтракать будете сейчас, потому что потом времени не будет.

Я села. Передо мной появилась тарелка овсяной каши с ягодами, стакан апельсинового сока и маленькая чашечка эспрессо. Всё это выглядело как в дорогом отеле — салфетки, правильные ложки, даже молочник с сливками.

— Вы так заботитесь о прислуге? — спросила я, надеясь на сарказм.

Марина посмотрела на меня без выражения.

— Вам нужно много работать. Если вы упадёте в обморок от голода, работа встанет. Это практично, а не заботливо.

— Понятно, — буркнула я и принялась за кашу.

Она была вкусной — нежной, ароматной, с мёдом и корицей. Я съела всё, выпила сок, но от эспрессо отказалась — не люблю горький кофе натощак.

Марина собрала посуду, сполоснула её и достала планшет.

— Сегодня у вас большой объём работы, — сказала она, листая экран. — Во-первых, три террасы. Западную, восточную и южную. Их нужно вымыть, протереть мебель, полить цветы. Во-вторых, серебро. В столовой стоят два сервиза — один повседневный, один парадный. Парадный нужно почистить специальной пастой. В-третьих, завтрак для Влада. Он встаёт в девять, завтракает ровно в девять пятнадцать. Вы будете готовить.

— Я? — мой голос сорвался на писк. — Я не умею готовить завтраки для… для него.

— Научитесь, — как эхо, повторила Марина. — Я покажу. Слушайте внимательно, потому что дальше вы будете готовить самостоятельно.

Я слушала.

Меню было простым на первый взгляд: яйца пашот (два), тосты с авокадо (два), свежевыжатый апельсиновый сок (один стакан). Но простота была обманчивой.

— Яйца пашот, — вещала Марина, стоя у плиты, — варятся в кипящей воде с уксусом. Температура воды — ровно девяносто градусов, не больше. Яйца должны быть свежайшими, комнатной температуры. Разбиваете в чашку, делаете воронку в воде, аккуратно выливаете. Ровно три минуты. Вынимаете шумовкой, обсушиваете на бумажном полотенце. Белок должен полностью обволакивать желток, желток — жидким внутри.

Она говорила, а у меня в голове уже путались цифры и термины.

— Тосты с авокадо, — продолжала Марина. — Хлеб — зерновой, нарезанный ровными ломтями толщиной в сантиметр. Подсушить в тостере или на сухой сковороде, но не до черноты, а до лёгкой золотистости. Авокадо должно быть спелым, но не переспелым. Размять вилкой, добавить сок лимона, соль, перец, каплю оливкового масла. Намазать на тосты, сверху — кунжут или семена чиа. Подавать тёплым.

— Сок выжимаете из апельсинов сами, — добавила она. — Пакетированный не подходит. Два апельсина на стакан.

Я кивала, но чувствовала, что половину забуду в тот же момент.

— А почему я должна это делать? — спросила я. — У нас есть вы, есть профессиональные повара на заказ…

— Влад ест только то, что приготовлено в этом доме, — ответила Марина. — И он не доверяет поварам. Раньше я готовила. Теперь — вы. Это входит в ваши обязанности.

— Я не умею делать яйца пашот, — честно призналась я. — Я даже яичницу иногда поджигаю.

— Научитесь, — в третий раз повторила Марина, и я поняла, что это слово — её мантра. — Пойдёмте, я покажу террасы.

Мы вышли через французские двери в сад. Утро было прохладным, с лёгким туманом, но обещало солнечный день. Роса блестела на траве, пахло поздними цветами и влажной землёй.

Террас было три. Не маленькие балкончики, а настоящие каменные площадки с кованой мебелью, кашпо с цветами и видами на разные части сада.

Западная терраса была самой маленькой — уютный уголок с плетёным креслом и столиком. Марина показала мне, как мыть каменный пол (специальным раствором, не оставляющим разводов), как протирать мебель (влажной тряпкой, затем сухой) и как поливать цветы (не заливая корни).

Восточная терраса была больше — с обеденным столом на шесть персон, зонтом от солнца и барбекю. Здесь нужно было мыть не только пол и мебель, но и мангал — хотя им, кажется, не пользовались уже давно, просто пылился.

Южная терраса оказалась самой большой — с шезлонгами, лежаками, джакузи (джакузи!) и видом на лес. Влад явно любил принимать солнечные ванны.

— Здесь мыть особенно тщательно, — сказала Марина. — Влад часто сидит на южной террасе по вечерам. Лучше дважды пройтись шваброй, чем услышать от него претензию.

Я взяла ведро, швабру, тряпки и перчатки. Вода была холодной, но перчатки спасали. Я ползала на четвереньках, оттирая каждую плитку, каждую щель между камнями. К восьми утра у меня болели колени, спина, шея и руки. Но террасы сияли.

— Хорошо, — сказала Марина, осмотрев мою работу. — Теперь серебро.

Мы прошли в малую столовую — ту самую, где вчера Влад завтракал. Там, в дубовом буфете с застеклёнными дверцами, стояли два сервиза.

Повседневный — массивное серебро с гладкой поверхностью, уже довольно потускневшее. Парадный — изящный, с гравировкой, с черненными узорами, похожий на музейный экспонат.

— Паста в красной коробке, — напомнила Марина, протягивая мне баночку. — Наносите на мягкую замшевую салфетку, круговыми движениями полируете до блеска. Не трите слишком сильно — сотрёте гравировку. На каждую вилку — не меньше минуты.

Я села за стол и принялась за работу.

Серебро было холодным, паста пахла химией и чем-то старым, музейным. Я терла вилку за вилкой, ложку за ложкой, нож за ножом. На шестой вилке у меня онемела рука. На двенадцатой — заболел большой палец. На двадцатой — я поняла, что это не уборка, а пытка.

— Десять минут на передышку, — сказала Марина, взглянув на часы. — Затем завтрак.

Я выпила стакан воды, размяла пальцы и пошла на кухню.

Приготовление завтрака началось в восемь сорок пять.

— У нас тридцать минут, — сказала Марина, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на напряжение. — Влад не терпит опозданий. Если завтрак не будет подан в девять пятнадцать, он уйдёт в кабинет без еды, и тогда весь день будет ходить злой.

Я не знала, что хуже — злой Влад или спокойный ледяной Влад. Но перечить не стала.

Мы начали с сока. Я выжала два апельсина в соковыжималку, процедила через сито, чтобы не было мякоти (Марина настояла). Сок получился ярко-оранжевым, с пенкой. Я перелила его в хрустальный стакан — тоже, оказывается, специальный, для сока.

Потом тосты. Хлеб я нарезала сама, потому что купленный был слишком тонким. Марина стояла рядом и комментировала каждый мой шаг: «Толще, берите толще, нет, не так, ровнее, уберите крошки».

Авокадо я размяла вилкой, добавила сок лимона, соль, перец, масло. Вкус получился.. ничего. Нормально.

— Теперь яйца, — сказала Марина, и я почувствовала, как потеют ладони.

Она налила в кастрюлю воду, поставила на средний огонь, добавила столовую ложку уксуса (белого винного, не простого).

— Ждём, пока вода нагреется до девяноста градусов. У нас нет термометра, так что ориентируемся на пузырьки — мелкие, со дна. Не кипение, а предкипение.

Казалось, что вода греется целую вечность. Я смотрела на часы над плитой — стрелки ползли невыносимо медленно. 9:05. 9:07. 9:...

— Давайте яйца, — скомандовала Марина.

Я разбила первое яйцо в маленькую пиалу. Желток не разбился — повезло. Марина сделала шумовкой воронку в воде, я вылила яйцо в центр воронки.

Белок начал сворачиваться, обволакивая желток. Это выглядело почти красиво — как белое облако, внутри которого пряталось солнце.

— Три минуты, — сказала Марина, запустив таймер.

Я стояла, не дыша, и смотрела на часы. 9:09. 9:10. Таймер пиликнул.

— Доставайте.

Я выловила яйцо шумовкой, положила на бумажное полотенце. Оно было идеальным — ровным, упругим на ощупь, без нитей белка.

— Хорошо, — кивнула Марина. — Второе.

Второе яйцо я разбила неудачно — капля желтка вытекла в пиалу. Но в воде оно всё равно схватилось, и в целом выглядело почти так же хорошо.

К 9:13 всё было готово. Я выложила тосты на тарелку, сверху выложила авокадо, рядом — яйца. Сок стоял справа, маленькая солонка — слева. Всё, как учила Марина.

— Неси, — сказала она.

Я взяла поднос (тяжелый, серебряный, с гравировкой) и понесла в столовую.

Влад уже сидел за столом. В свежей белой рубашке, с закатанными рукавами, с влажными после душа волосами. Он читал что-то на планшете, не поднимая головы.

— Завтрак, — сказала я, поставив поднос на стол.

Он поднял глаза. Ни «спасибо», ни «здравствуй». Просто кивнул.

— Садись напротив. Позавтракаешь со мной.

— У меня работа, — ответила я. — Марина сказала, что у меня перерыв только в одиннадцать.

— Я сказал — садись, — повторил он, и в его голосе прозвучала сталь.

Я села.

Он отодвинул тарелку, взял стакан с соком. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, ухоженные ногти, на безымянном — массивное кольцо из тёмного металла. Не обручальное, с каким-то символом.

Он поднёс стакан к губам, отпил.

— Кислый, — сказал он.

— Апельсины сладкие, — ответила я, защищаясь.

— Это ты их так выжала. Мякоть попала. — Он поставил стакан на стол. — Впредь процеживать тщательнее.

— Хорошо, — прошипела я сквозь зубы.

Он взял тост с авокадо, откусил. Прожевал. Никакой реакции.

Потом — яйцо. Разрезал ножом — желток вытек ярко-жёлтой струйкой.

— Идеально, — сказал он неожиданно. — С этим справилась.

Я выдохнула, но облегчение было преждевременным.

Я встала (потому что не могла сидеть на месте от волнения), потянулась за солонкой, чтобы поставить ближе к нему — и задела стакан с соком.

Стакан опрокинулся.

Оранжевая жидкость залила скатерть, тарелку, и — я замерла в ужасе — рубашку Влада.

Белая рубашка. Белая, дорогая, наверное, от Brioni или чего-то подобного. Сок пропитал ткань на груди, растекся большим пятном.

— Я… — начала я, чувствуя, как краснею от стыда и страха. — Я сейчас… полотенце…

Влад не сказал ни слова. Он медленно поднялся, сдвинув стул. Посмотрел на пятно, потом на меня.

— Это была моя любимая рубашка, — сказал он спокойно. Абсолютно спокойно. Без крика, без угроз.

Это «спокойно» было страшнее любого крика.

— Простите, — прошептала я. — Я не специально.

— Все, что ты делаешь здесь — не специально, — сказал он. — Ты вообще специально умеешь делать что-то?

Он взялся за нижнюю пуговицу и начал расстёгивать рубашку.

— Что вы делаете? — я отступила на шаг.

— Снимаю испорченную вещь, — ответил он. — Не бойся, я не стану раздеваться догола.

Но он почти разделся.

Рубашка упала на пол, и я увидела его торс.

Я ожидала увидеть что угодно — может быть, рельефные мышцы, может быть, шрамы. Но не это.

Всё его тело было покрыто татуировками.

Не пиратские картинки, не цветы и не бабочки. Чёрные, чёткие линии, геометрические узоры, и среди них — звёзды. Не обычные пятиконечные, а восьмиконечные, такие я видела в фильмах про тюрьмы. Воровские звёзды.

Но не тюремные.

Я присмотрелась — они были стилизованными, вписанными в сложный орнамент, как будто художник брал классическую блатную символику и превращал её в искусство. На груди — звезда, на плечах — по звезде, на рёбрах — ещё две. И между ними — линии, как карта, или схема, или шифр.

Я смотрела на его татуировки, и у меня перехватило дыхание. Не от страха (хотя страшно было), а от осознания: этот человек — не просто «богатый загородный мальчик». Он был оттуда. Из мира, о котором я знала только из новостей и книг.

Влад поймал мой взгляд и усмехнулся.

— Любуешься, Мелиса? — спросил он, и в его голосе снова появилась та ледяная насмешка.

— Что это? — спросила я, кивнув на звезду на его груди.

— Это память, — ответил он. — И предупреждение. Для тех, кто знает, что они означают. А ты не знаешь. И не узнаешь.

Он подошёл к стулу, на котором висел пиджак, достал из кармана пачку сигарет, прикурил. Сделал затяжку, выпустил дым в потолок.

— С одежды вычту, — сказал он спокойно. — Будешь должна уже 2,6 млн.

— Что? — я не поверила своим ушам. — Тысяч?

— Да, — он посмотрел на меня сквозь дым. — Рубашка стоила сто тысяч. Плюс твой старый долг. Итого два миллиона шестьсот.

— Сто тысяч за рубашку? — мой голос сорвался на фальцет. — Это безумие!

— Это Brioni, — сказал он, как будто это всё объясняло. — Ручная работа, итальянский шёлк. Я носил её второй раз.

— И ты хочешь сказать, что я должна тебе ещё сто тысяч за то, что я пролила сок?

— Хочу не я. Это закон. Ты испортила мою вещь — ты возмещаешь ущерб. Всё честно.

— Честно? — я почувствовала, как во мне закипает злость. — Ты называешь это честным? Ты снял рубашку при мне, ходишь по столовой полуголый, а я должна платить за этот спектакль?

Влад улыбнулся — на этот раз холодно, без намёка на веселье.

— Можешь не платить. Тогда твой долг останется 2,5 млн. Но рубашку я из расчёта не вычту, и ты будешь знать, что я по доброте душевной простил тебе сто тысяч. Это лучше?

Я замолчала. Это была ловушка: либо я признаю, что должна ещё сто, либо я принимаю его «прощение», которое он использует против меня позже.

— Оставь рубашку в счёт долга, — сказала я устало. — Всё равно ты уже решил.

— Умная девочка, — сказал Влад.

Он затушил сигарету в пепельнице, поднял рубашку с пола и бросил её на спинку стула.

— После ужина постираешь её вручную. Не машинкой. И погладишь. Если не отстираешь — будешь должна ещё за новую.

Он вышел из столовой, и я осталась одна посреди разгрома.

Я собрала посуду, стёрла сок со стола, сменила скатерть. Руки тряслись. Не столько от страха, сколько от унижения. Он разделся при мне, ходил с татуировками, играл мускулами, как будто дразнил. И я повелась — растерялась, покраснела.

— Идиотка, — прошептала я себе под нос.

Остаток дня я работала как проклятая. Чистила серебро (оставшиеся тридцать вилок), мыла окна на первом этаже, пылесосила ковры, протирала пыль с картин и статуэток. В три часа Марина отправила меня на перерыв, но я не отдыхала — стирала рубашку Влада вручную, в тёплой воде с мылом для шёлка.

К моему удивлению, пятно отошло не полностью — остался бледно-жёлтый след, видимый только при ярком свете. Я прополоскала, отжала, повесила сушиться на специальную вешалку.

— Не отстирала, — констатировала Марина, осмотрев рубашку под лампой.

— След почти не видно, — возразила я.

— Влад увидит, — сказала она. — Он видит всё.

Я вздохнула. Ещё одна лазейка, чтобы увеличить долг.

Ужин я готовила сама — Марина «случайно» ушла по делам и оставила меня одну. Это был экзамен. Я справилась: овощной суп-пюре, запечённый лосось с рисом, и десерт — шарлотка с яблоками, которую я умела делать с детства.

Влад молча съел суп, похвалил рыбу («не пересушена»), а шарлотку назвал «промышленной».

— Промышленной? — переспросила я. — Это домашняя шарлотка, по бабушкиному рецепту.

— Слишком много яблок, — сказал он. — И сахара мало. На вкус — как дешёвая выпечка из супермаркета.

Я стиснула зубы, чтобы не ответить грубостью.

— Учту, — сказала я.

— Учти, — кивнул он.

После ужина я помыла посуду, вытерла кухонные поверхности, сложила всё на свои места. Тело ныло, веки слипались, в голове шумело от усталости.

В десять вечера Марина отпустила меня.

— Завтра в шесть, как обычно, — напомнила она. — Не опаздывать.

Я поднялась в свою комнату, рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой.

Тишина. Темнота. Усталость, как наркоз.

Я провалилась в сон — глубокий, свинцовый, без сновидений.

Не знаю, сколько прошло времени. Час, два, три. Но сквозь пелену сна я услышала голоса.

Голос Влада.

Он разговаривал по телефону — я узнала его низкую, чуть хрипловатую интонацию. Говорил тихо, но в ночной тишине дома каждое слово долетало до моей комнаты через вентиляцию.

— Да, девочка попала, — услышала я.

Моё сердце пропустило удар. Я приоткрыла глаза, замерла, боясь пошевелиться.

— Сама, — продолжал он. — Идеально.

Пауза. Слушал собеседника.

— Нет, она не знает, кто я на самом деле, — сказал Влад. — Пусть чистит полы.

Тишина. Потом — звук шагов по коридору, скрип двери (его спальня), и голос стих.

Я лежала с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, и внутри меня всё кипело.

«Девочка попала. Сама. Идеально».

Что это значило? Он планировал эту аварию? Он подставил меня? Специально занял левый ряд, специально вошёл в слепую зону, чтобы я врезалась?

Нет. Не может быть. Я же виновата — я не посмотрела в зеркало, я не убедилась…

Но если он знал, что я новичок? Если он следил за мной? Если эта авария была не случайностью?

«Пусть чистит полы».

Он не взял деньги. Он отказался от моей рассрочки. Он настоял на том, чтобы я жила у него. Зачем? Ему нужна была не горничная. Ему была нужна я — конкретная я, Алиса (или Мелиса, как он меня назвал).

Но зачем?

Мысли метались в голове, как загнанные звери. Я перебирала в памяти каждую деталь: как он стоял под дождём, как смотрел на меня, как назвал сумму долга, как вёз в пустой переулок, как предложил сделку. Как забрал телефон. Как переселил в комнату для прислуги. Как разделся при мне.

Что, если это всё — часть плана? Что, если он с самого начала знал, что я выеду из магазина, что поеду именно этой дорогой, что поверну именно там?

Но это невозможно. Я сама не знала, куда поеду, пока не села за руль.

Или знала? Я ведь собиралась за продуктами. В супермаркет на Ленина. Это был мой обычный маршрут. Я ездила им всегда, когда оставалась без машины.

Влад мог знать мой обычный маршрут. Он мог знать, где я живу, где работаю, что покупаю. Он же говорил — он внимательный.

Но чтобы спланировать аварию… для этого нужно было знать, что я получу права. Что куплю машину. Что буду ездить в тот день именно туда.

Неужели он следил за мной неделями? Месяцами?

Меня затошнило.

Я села на кровати, обхватив колени руками. В комнате было темно и холодно — отопление отключали на ночь, чтобы экономить. Я дрожала. Не от холода — от страха и злости.

Если Влад устроил эту аварию специально, значит, я не виновата. Значит, я просто попала в ловушку. Но доказательств у меня нет. Только обрывок разговора, который я могла и не так понять.

«Девочка попала. Сама. Идеально».

Может, он говорил о чём-то другом? О новой сотруднице? О знакомой? «Девочка попала» может означать много чего.

Но «пусть чистит полы» — это точно про меня. Он сказал это кому-то, кто знает о моём существовании.

Я лежала, не смыкая глаз, до самого утра. Часы на стене тикали — единственный звук, кроме моего дыхания. Тик-так, тик-так. Время текло, как патока.

Я думала о побеге. О том, чтобы утром, как только Влад уедет, выйти через чёрный ход и бежать, бежать, бежать. Но куда? У меня нет телефона, нет денег, нет документов — они остались в сумке, а сумка… где сумка? В моей комнате? Нет, я не видела её со вчерашнего дня.

Значит, Влад забрал и сумку. И документы.

Меня держат в золотой клетке, и я даже не могу доказать, кто я.

Я сжала кулаки и прошептала в темноту:

— Я узнаю, что ты задумал. И я выберусь.

Но шепот прозвучал жалко и неубедительно даже для меня самой.

За окном начало сереть. Первые лучи солнца пробились сквозь пыльное стекло, осветив маленькую комнату, моё бледное лицо в зеркале на дверце шкафа, и тень, которая лежала на стене, как цепь.

Я не знала, что меня ждёт впереди. Но это утро я встретила с твёрдым решением: больше я не буду слабой. Я буду смотреть, слушать, запоминать. И когда придёт время — нанесу удар.

Влад думает, что купил меня за два с половиной миллиона.

Он ошибается.

Я стою дороже.