Глава 14

После того как Андрей сдался полиции, жизнь превратилась в ожидание. Я ходила на пары, сдавала зачёты, но всё делала на автомате. Мысли были там — в следственном изоляторе, где он ждал суда. Мне разрешали свидания раз в неделю. По пятницам. Я приходила, садилась напротив стекла, брала трубку.

— Как ты? — спрашивала я.

— Жив, — отвечал он. — Рука почти зажила.

— Ты ешь нормально?

— Кормят. Не жалуйся.

— Я скучаю.

— Я тоже.

Короткие фразы, пустые взгляды. За стеклом он выглядел чужим — в тюремной робе, с коротко стриженными волосами. Но глаза были те же. Серые, стальные. Мои.

— Юля, — сказал он в последнее свидание перед судом. — Что бы ни случилось, не плачь. Хорошо?

— Не обещаю.

— Постарайся.

Я постаралась. Но слёзы всё равно пришли, когда я вышла на улицу. Я стояла у ворот СИЗО, смотрела на серое небо и думала о том, что завтра решится его судьба. И моя тоже. Потому что я уже не могла быть без него.

***

Суд назначили на середину ноября. Я пришла за час до начала — в чёрном платье, с шиной на пальце (палец ещё не сросся). В зале было много людей: журналисты, полицейские, какие-то женщины в дорогих шубах — наверное, жёны тех, кого Андрей сдал. Я села на скамейку для публики, сжала в кармане пузырёк валерианки.

Капитан Родионов подошёл ко мне.

— Держитесь, — сказал он. — Он пошёл на сделку. Срок будет небольшой.

— Сколько?

— От года до двух. С учётом сотрудничества — скорее, полтора.

Я кивнула. Полтора года. Пятнадцать свиданий. Восемнадцать месяцев. Это не вечность. Но когда любишь — даже день без человека кажется вечностью.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что поверили.

Родионов пожал плечами.

— Я не верю. Я просто делаю свою работу. А он... он не похож на зверя. Хотя звери бывают разными.

Он отошёл. Я осталась одна. В зал начали заходить остальные. Адвокат Андрея — молодой, энергичный, в дорогом костюме — кивнул мне: «Всё будет хорошо». Я хотела верить.

Потом завели его.

Он шёл в сопровождении конвоиров. В той же тюремной робе, с аккуратно зачёсанными волосами. Похудевший, бледный, но с тем же стальным взглядом. Увидел меня, кивнул. Я кивнула в ответ. Наши глаза встретились, и на секунду мне показалось, что мы снова одни — в убежище, на крыше, в подсобке аптеки. Никого вокруг. Только мы.

Его посадили на скамью подсудимых. Он сел ровно, положил руки на колени. Не смотрел по сторонам — только на судью.

Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и острыми глазами — зачитала обвинение. Участие в преступной группе, незаконное хранение оружия, нанесение тяжких телесных повреждений. Убийство — не вменялось, потому что не было доказательств. Я выдохнула. Это был хороший знак.

Андрей признал вину частично — только то, что нельзя было отрицать. Он говорил тихо, но внятно. Смотрел на судью, не отводя глаз.

— Я не был лидером группировки, — сказал он. — Я выполнял приказы. Я не хотел, но у меня не было выбора. Когда я понял, что втянут в это по уши, я начал искать выход. Я нашёл его. Я сдал всех, кого знал. Я готов понести наказание.

Адвокат говорил долго, убедительно. О сотрудничестве со следствием, о разоблачении преступной группировки Шамана, о том, что Андрей действовал под давлением и в состоянии необходимой обороны. Он привёл показания свидетелей — в том числе мои. Я писала, что Андрей спас меня от Шамана, что он не убивал невинных, что он заботился обо мне и о моей маме.

Прокурор требовал пять лет. Судья слушала, кивала. Я смотрела на её лицо и пыталась угадать, что она решит. Но оно было непроницаемым.

Потом дали слово Андрею.

Он встал, посмотрел на судью, на прокуроров, на меня. Его взгляд задержался на моём лице — на секунду, не больше. Но я прочитала в нём всё: благодарность, страх, надежду.

— Я виновен, — сказал он. — Я нарушал закон. Я брал в руки оружие. Я причинял боль. Но я не убивал невинных. Я не торговал наркотиками. Я не насиловал. Я пытался выжить и защитить тех, кто был мне дорог. — Он снова посмотрел на меня. — Я сожалею о том, что сделал. И готов понести наказание.

В зале было тихо. Даже журналисты перестали строчить. Я слышала только стук своего сердца.

Судья объявила перерыв на час.

Я вышла в коридор. Села на скамейку, сжала в кармане пузырёк валерианки. Рядом сел Сергей.

— Дадут года два, — сказал он. — Не больше.

— Ты уверен?

— Уверен. Судья — нормальная. Он ей понравился.

— Откуда ты знаешь?

— Я изучил её досье. Она не любит, когда прокуроры давят. И она видела, что Танк не молчал, а сотрудничал.

— Ты веришь в справедливость?

— Я верю в расчёт. — Сергей посмотрел на меня. — А ты?

— Я верю в него.

— Этого достаточно.

Мы замолчали. Я смотрела на дверь зала суда, за которой решалась наша судьба. Внутри всё дрожало. Я достала валерианку, высыпала на ладонь одну таблетку, положила под язык. Сергей усмехнулся.

— Тоже мне? — спросил он.

— Угощайся.

Он взял таблетку, проглотил без воды.

— Дрянь, — сказал он. — Но помогает.

— Это плацебо.

— Какая разница.

Рядом остановился адвокат.

— Юлия, — сказал он. — У меня хорошее чувство. Судья склоняется к условному сроку.

— Условному? — я не поверила. — Но прокурор требовал пять лет.

— Прокурор — это одно. А судья — другое. Она учла ваши показания. И то, что он сдал всю верхушку Шамана. И то, что у него нет судимостей. И то, что он ранен.

— Условный срок — это значит, он выйдет сегодня?

— Да. Если судья согласится.

У меня закружилась голова. Я снова высыпала валерианку — уже две таблетки. Сергей отобрал пузырёк.

— Хватит, — сказал он. — От передоза валерианки тоже бывает плохо.

Я не спорила.

***

Судья вернулась через час. Мы зашли в зал. Андрей стоял у скамьи подсудимых, конвоиры рядом. Я села на своё место, сжала руки.

Судья начала зачитывать приговор.

— Признать виновным по статьям... — перечисление, которое я не запоминала. — Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на один год и шесть месяцев с отбыванием в колонии общего режима.

Полтора года. У меня подкосились ноги. Сергей поддержал.

— Полтора года, — сказал он. — Я же говорил.

Андрей обернулся, посмотрел на меня. В его глазах не было страха — только усталость и... облегчение. Он кивнул, как будто принял этот приговор. Как будто был готов.

— С учётом сотрудничества со следствием и раскаяния, — продолжала судья, — а также положительных характеристик и наличия тяжких ранений, наказание считать условным? — нет, я ослышалась?

Я замерла.

— Что? — спросила я у Сергея. Голос сорвался на шёпот.

— Условным? — он нахмурился. — Не может быть.

— ...наказание считать условным с испытательным сроком в два года, — закончила судья.

В зале повисла тишина. Андрей замер. Я не верила своим ушам. Я смотрела на судью, на адвоката, на прокурора — никто не спорил. Прокурор сидел, поджав губы, но молчал.

— Условный срок? — переспросила я громко.

Судья посмотрела на меня, но не ответила. Адвокат улыбался. Андрей стоял, не двигаясь. Его лицо было бледным, но в глазах появилось что-то новое — надежда.

— Судья учла, — сказал адвокат, подходя ко мне. — Его сотрудничество, отсутствие судимостей, ранение и то, что он действовал под давлением. И ваш отзыв, Юлия. Ваши показания сыграли роль. Она поверила, что он не убийца и не насильник. Что он — бывший военный, которого обстоятельства заставили пойти на преступление.

— Мой отзыв?

— Вы писали, что он спас вам жизнь. Что он не убийца. Что он заботился о вас и о вашей маме. Судья прочитала и... поверила.

Я смотрела на Андрея. Он смотрел на меня. Конвоиры подошли, чтобы увести его, но судья махнула рукой: «Освободить в зале суда». Андрей остался стоять, растерянный, как мальчишка. Он провёл рукой по коротко стриженным волосам, огляделся. Впервые за многие недели он был свободен.

Я подбежала к нему. Обняла. Крепко, как тогда, в подвале, после того как я оглушила охранника. Он прижал меня здоровой рукой. Вторая всё ещё висела на перевязи.

— Ты свободен, — прошептала я в его плечо.

— Я не верю, — ответил он хрипло.

— Поверь. Это правда.

Он отстранился, посмотрел на меня. В его глазах блестели слёзы — я видела такое впервые. Он всегда был сильным, непробиваемым, но сейчас — сейчас он был просто человеком, который получил второй шанс.

— Юля, — сказал он. — Ты дашь мне валерианку? А то сердце колотится. Как в тот раз, в подворотне. Только тогда я умирал, а сейчас... сейчас я живу.

Я рассмеялась сквозь слёзы, достала пузырёк. Высыпала на ладонь две таблетки — одну ему, одну себе. Он посмотрел на меня, улыбнулся.

— За что? — спросил он.

— За новую жизнь. За нашу жизнь.

Мы положили таблетки под язык. Он улыбнулся — впервые за много глав. Широко, искренне, по-мальчишески. Я увидела того Андрея, который был до войны, до предательства, до крови. Того, кого я, наверное, никогда не узнаю, но кого люблю.

— Горько, — сказал он, сморщившись.

— Это валерианка. Привыкай.

— Я привык. К тебе. А к валерианке — никогда.

Мы стояли в коридоре суда, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьётся рядом с моим. Свободное. Живое. Наше.

***

Выходя из здания суда, мы попали под вспышки камер. Журналисты что-то кричали, но я не слушала. Андрей взял меня за руку — здоровую, свободную — и мы пошли к машине Сергея.

— Куда теперь? — спросил Сергей, открывая дверь.

— Домой, — сказал Андрей. — В убежище.

— А полиция? Они не будут тебя искать?

— У них нет ко мне претензий. Я чист. — Он посмотрел на меня. — Мы чисты.

— Чист, — усмехнулся Сергей. — Как стёклышко. Только битое.

Мы сели в машину. Андрей обнял меня — насколько позволяла раненая рука. Я положила голову ему на плечо. За окном моросил дождь, но мне было тепло.

— Я хочу спать, — сказала я.

— Спи. Я рядом.

— Не усну. Боюсь, что проснусь — и это окажется сном.

— Не сном. Я здесь. Навсегда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я закрыла глаза. Машина ехала по мокрым улицам. Дождь кончился, в небе проглядывало солнце. Мы ехали домой. В наше убежище. Где цвела фиалка и ждали книги. Где пахло пылью, старым деревом и его одеколоном.

В убежище было тихо. Фиалка на подоконнике зацвела — маленькие фиолетовые бутоны. Я поставила чайник. Андрей сел на диван, смотрел на меня.

— Я боялся, что больше никогда этого не увижу, — сказал он. — Тебя. Фиалку. Нашу комнату.

— А теперь?

— Теперь я хочу жить. По-настоящему.

Я принесла чай. Мы пили из наших кружек — белых, простых. Смотрели друг на друга.

— Что будем делать? — спросила я.

— Жить. Работать. Любить. — Он взял мою руку. — Выйдешь за меня замуж?

У меня перехватило дыхание.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. — Он смотрел мне в глаза. — Я понял, пока сидел там. Что хочу только одного. Чтобы ты была рядом. Всегда. Не недели, не месяцы — всегда.

— У нас ещё есть время, — сказала я. — Не надо спешить.

— Я не спешу. Я ждал. Полтора года в СИЗО — это много времени, чтобы подумать. Я подумал. Решил. Хочу тебя.

Я заплакала. Снова. Он вытирал мои слёзы большими пальцами.

— Ты каждый раз плачешь, когда я говорю о чувствах, — усмехнулся он.

— Потому что ты говоришь их слишком редко.

— Буду чаще. Обещаю.

Он поцеловал меня. Нежно, долго, как тогда, в машине, после первой ссоры. Я закрыла глаза и растворилась.

За окном темнело. В убежище горела одна лампа — тусклая, жёлтая. Тени плясали на стенах.

— Я люблю тебя, Андрей, — сказала я.

— И я тебя, Юля. — Он прижал меня к себе. — Спасибо, что не бросила.

— Никогда не брошу.

Мы сидели, обнявшись, и слушали, как бьются наши сердца. В унисон. Как будто одно на двоих.

Это была новая жизнь. Наша. И мы начинали её прямо сейчас.