Глава 3

Я проснулась от того, что за окном орала ворона.

Не просто кричала — она издевалась. Сидела на карнизе и выдавала такие рулады, что хоть уши затыкай. Я открыла глаза, посмотрела на телефон — 9:30. Через час первая пара. Я проспала будильник.

Снова.

Я села на кровати, свесила ноги. Голова гудела, как трансформаторная будка. Я не спала эту ночь — вернее, спала урывками, просыпаясь каждый час от любого шороха. Мне казалось, что за дверью кто-то стоит. Или под окном. Или в стене. Я даже вставала дважды, подходила к двери, прижималась ухом к холодному дереву — тишина. Только сосед сверху храпел да лифт где-то далеко гремел.

Паранойя. Заразилась от него.

Я встала, дошла до кухни, налила стакан воды. Выпила залпом. Поставила чайник. Пока грелся, смотрела на свои руки — они всё ещё пахли антисептиком, хотя я мыла их раз десять. Запах въелся в кожу, как память. Я поднесла ладони к лицу, вдохнула. Хлоргексидин, йод, и чуть-чуть — его кровь. Или опять кажется?

Ты должна забыть, Юля. Забыть и жить дальше.

Я достала из холодильника творог — просроченный на день, но ещё съедобный. Понюхала. Вроде нормально. Съела две ложки, запила чаем. Мама бы сказала: «Юля, ты не кормишь себя нормально». Но мама далеко, а я не хотела тратить время на готовку. И деньги на нормальную еду — тоже.

Я оглядела кухню. Маленькая, тесная, с облупившимся кафелем на фартуке и вечно капающим краном. Я живу здесь одна уже третий год, но так и не привыкла к этой казённой бедности. Обои в цветочек — ещё от прошлых жильцов. Холодильник «Минск» 1987 года выпуска, который гудит как трактор. Плита с двумя работающими конфорками. Всё это напоминало мне, откуда я родом, и куда, вероятно, вернусь, если не выучусь.

Я оделась. Джинсы — единственные, которые не протёрлись на коленях. Свитер — мамин подарок на прошлый день рождения, шерстяной, тёплый, с вытянутыми рукавами. Куртка — та самая, с запахом крови. Я её всё-таки постирала, но запах остался. Или мне казалось. Я понюхала рукав — нет, вроде чисто. Но осадок в душе остался.

Выйдя из подъезда, я невольно оглядела скамейку. Пусто. Только мокрые листья и окурок — от его сигареты. «Винстон», синий. Я наступила на него, раздавила каблуком. Зачем запоминать марку сигарет? Зачем вообще думать о нём?

Забудь.

Но пока я шла к остановке, я поймала себя на том, что оглядываюсь. Проверяю, нет ли за мной хвоста. Смотрю на мужчин в кепках — не тот ли Сергей? Вон тот, в тёмной куртке, с зонтом — он слишком долго стоит у ларька. А этот, на автобусной остановке, читает газету, но глаза поднял, когда я прошла.

Юля, ты сходишь с ума. Ты — параноик второго поколения.

***

Университет встретил меня привычной суетой. В коридорах толпились студенты, пахло дешёвым кофе из автомата и потом. Кто-то смеялся, кто-то спорил о зачётах, кто-то спал на подоконнике — вечный студент Петров, который, кажется, не бывает дома. Обычный день. Обычная жизнь.

Я зашла в аудиторию, села на своё место — третья парта у окна. Катя уже была там, листала конспект и одновременно красила ресницы тушью — мастер многозадачности.

— О, живая, — сказала она, поднимая голову. — А я думала, ты сегодня не придёшь.

— Почему?

— Выглядишь как смерть. Под глазами круги, бледная, волосы нечёсаные. — Она наклонилась ближе, и я почувствовала запах её духов — дорогих, цветочных. — Юль, ты в порядке?

— Да, просто не выспалась.

— Врёшь. Ты всегда так говоришь, когда что-то случилось. — Катя отложила тушь и посмотрела на меня серьёзно. — Мы дружим уже три года. Я вижу, когда ты врёшь. Ты не просто не выспалась. Ты... отсутствуешь. Как будто часть тебя где-то в другом месте.

Я промолчала. Катя вздохнула, поняла, что я не расколюсь, и вернулась к конспекту. Но я видела, как она то и дело бросает на меня обеспокоенные взгляды. Катя — хорошая подруга. Она бы поняла, если бы я рассказала. Но я не могла. Не потому, что боялась её реакции — а потому, что боялась втянуть её в эту историю. Чем меньше людей знает, тем безопаснее для всех.

Первая пара — биофизика. Профессор Рыжков, маленький суетливый мужичок с лысиной и вечно потеющими ладонями, рассказывал о мембранных потенциалах. Я делала вид, что слушаю, но мысли были далеко. Я рисовала в тетради какие-то загогулины — и вдруг поняла, что нарисовала букву «Т». Танк. Твою мать.

Я зачеркнула её жирной линией.

Я думала о том, как он сидел на скамейке под дождём. Ел пельмени из термоса. Смотрел на меня своими серыми глазами. И просил: «Пожалуйста, возьми. Ради твоей мамы». В его голосе не было жалости — было что-то другое. Понимание. Он знал, что такое терять близких. Или бояться их потерять.

Ты странная.

Может, я и правда странная. Нормальная девушка на моём месте вызвала бы полицию. Или хотя бы рассказала подруге. А я? Я кормлю бандита пельменями и перевязываю его раны в подсобке аптеки.

Сумасшествие. Чистой воды.

На перемене я вышла в коридор, достала телефон. Пять пропущенных от мамы. Я перезвонила.

— Юля, наконец-то! — голос мамы звучал встревоженно. — Ты почему не отвечаешь?

— Мам, я на парах была. Всё нормально.

— Ты вчера ночью работала?

— Да.

— Ох, дочка, поберегла бы ты себя. Ты же девочка, тебе спать надо. Я смотрела передачу про студентов — они совсем себя не жалеют, а потом болеют.

— Мам, мне нужны деньги. — Стандартный ответ. — Как твои анализы?

— Пришли. Врач сказал, что всё хорошо, операцию пока откладываем, будем лечить таблетками. Но таблетки дорогие, Юленька. Я не знаю...

— Мам, не переживай. Я достану деньги. — Я сказала это раньше, чем подумала. Достану откуда? С неба?

— Ты моя умница. Но не убивайся так. Я лучше без таблеток проживу, чем ты в больницу попадёшь от переутомления.

— Мам, всё будет хорошо. Я приеду на выходных.

— Приезжай, я пирогов напеку. С капустой, как ты любишь.

Мы попрощались. Я убрала телефон и почувствовала, как с плеч свалилась маленькая гиря. Мама будет жить. Операция не нужна. Значит, я могу немного выдохнуть и не брать по три смены в неделю.

Но тут же вспомнила: аптека, Танк, бинты, антибиотики. Деньги, которые он оставил — три тысячи. Я их не взяла. Они лежали в подсобке, придавленные банкой с чаем. Надо будет вернуть.

Или не надо. Чёрт с ними.

***

Вторая пара — биохимия. Моя стихия. Я люблю этот предмет за его логику, за чёткость, за то, что в нём нет места случайностям. Фермент работает или не работает. Субстрат связывается или нет. Всё ясно, всё по полочкам. Здесь нет места чувствам, страхам, сомнениям. Только факты, цифры, реакции.

Профессор Серебряков вызвал меня к доске. Я написала схему гликолиза, объяснила каждый этап, назвала ферменты. Говорила на автомате, как робот. Он кивнул, постучал мелом по столу:

— Хорошо, Юлия. Пять. Но сегодня вы были не в своей тарелке. Что-то случилось?

— Всё в порядке, профессор. — Я улыбнулась дежурной улыбкой. — Немного устала.

— Отдыхайте, молодой человек. Наука никуда не убежит.

Я села на место. Катя шепнула: «Ты машина. Даже уставшая — лучшая на курсе». Я не ответила.

После пары я собралась уходить, но в коридоре меня перехватил незнакомец.

Он был одет в обычную одежду — джинсы, тёмная куртка, кепка. Ничего примечательного, такой же, как сотни других студентов или прохожих. Но лицо... лицо было каменное. Без единой эмоции. Глаза — как у рыбы на прилавке. Мёртвые. И в то же время — внимательные, цепкие. Он смотрел на меня так, будто оценивал: опасна ли я, или просто глупая девчонка.

— Юлия? — спросил он вежливо, даже с лёгкой улыбкой, но улыбка не дошла до глаз.

Я напряглась. Внутри всё сжалось в комок.

— Кто вы?

— Можете звать меня Сергей. — Он слегка наклонил голову. — У меня к вам разговор.

— Я вас не знаю.

— Зато я вас знаю. — Он оглянулся по сторонам — на студентов, снующих мимо, на профессора Рыжкова, который что-то объяснял двум первокурсницам. — Давайте пройдём к окну, чтобы не мешать людям.

Я хотела сказать «нет», развернуться и уйти. Но он уже двигался к окну в конце коридора, и я, как дура, пошла за ним. Ноги сами понесли. Любопытство? Или страх показаться слабой? Не знаю.

У окна было тихо. Только ветер дул в стекло, и за ним мокрые деревья качали голыми ветками. Внизу, на улице, шёл дождь — мелкий, нудный, как моё настроение.

— Что вам нужно? — спросила я, стараясь звучать твёрдо. Но голос чуть дрогнул.

— Передать кое-что. — Он достал из кармана конверт. Белый, плотный, без подписи. — Это вам.

— От кого?

— От человека, которому вы помогли. — Он протянул конверт. — Возьмите.

Я не взяла. Скрестила руки на груди.

— Я ничего от него не хочу.

— Это не подарок. Это плата за услуги и... компенсация морального ущерба. — Он сунул конверт мне в руки, и я, рефлекторно, чтобы он не упал, взяла. — Внутри записка. Прочтите.

Я открыла конверт. Там были деньги — толстая пачка, не меньше пятидесяти тысяч. У меня перехватило дыхание. Пятьдесят тысяч — это моя стипендия за год. Это мамины таблетки на полгода. Это новая куртка, нормальная еда, возможность не считать каждую копейку.

И записка. На простом белом листе, написанная чёрной ручкой, неразборчивым, мужским почерком:

«Молчи — будешь жить. Танк»

Я смотрела на эти слова, и внутри меня поднималась волна. Сначала холод — руки задрожали. Потом жар — бросило в лицо. А потом — ярость. Горячая, дикая, как будто кто-то включил все горелки одновременно. Как он смеет? Как он смеет присылать мне угрозы? И деньги? Покупает моё молчание?

— Что это значит? — спросила я, поднимая глаза на Сергея. В голосе зазвенел металл.

— Что написано.

— Он угрожает мне?

— Нет. — Сергей покачал головой спокойно, как будто говорил с ребёнком. — Он вас предупреждает. Чтобы вы не рассказывали никому о том, что случилось. И не пытались его искать. Деньги — чтобы вы не нуждались и не вздумали зарабатывать другим способом.

— Другим способом? — я усмехнулась, и в усмешке было столько горечи, что удивилась сама. — Вы намекаете, что я могу пойти на панель?

— Я ничего не намекаю. Я передаю, что сказал Танк.

— Передайте ему, — я сунула конверт обратно Сергею в руки с такой силой, что он чуть не выронил, — что он не имеет права распоряжаться моей жизнью. Я не молчу, потому что он мне приказал. Я молчу, потому что сама так решила. А деньги мне не нужны. Я их не брала в аптеке, и сейчас не возьму.

Сергей посмотрел на меня с лёгким удивлением. Первая эмоция за весь разговор. Он приподнял бровь, и в его рыбьих глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Вы отказываетесь?

— Да. И передайте своему Танку, что если он хочет со мной говорить — пусть приходит сам. А не присылает... — я окинула его взглядом с ног до головы, подчёркивая презрение, — ...мальчиков на побегушках.

Я развернулась и пошла. Быстро, чеканя шаг. Сердце колотилось где-то в горле, но я не обернулась.

— Юлия, — окликнул он. Его голос стал жёстче. — Вы не понимаете. Это не предложение. Это условие.

Я обернулась. Стояла, глядя на него в упор.

— Условие? Мы с ним не заключали договор. Я просто оказала помощь раненому. Всё. Если он думает, что я теперь его собственность, — он ошибается.

— Он не считает вас собственностью. Он считает вас... — Сергей запнулся, подбирая слово. — Ответственностью.

— Вот это ещё хуже. — Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Передайте ему: я сама несу ответственность за свою жизнь. И мне не нужен никто, кто будет решать за меня.

Я ушла. Не пошла — почти побежала. Студентки расступались передо мной, кто-то крикнул «Юль, ты чего?», но я не отвечала. Вылетела на лестницу, чуть не споткнулась, схватилась за перила.

На выходе из универа я чуть не сбила Катю.

— Юлька, ты куда? — спросила она, хватая меня за руку. — У нас ещё практикум через час. Серебряков будет злой.

— Забей. Мне плохо. Я домой.

— Что случилось? Ты зелёная. Прямо как лист.

— Ничего. Потом расскажу. — Я выдернула руку. — Пожалуйста, отмажь меня перед профессором. Скажи, что давление упало.

— Ты меня пугаешь, — сказала Катя тихо. — Юль, если тебе нужна помощь...

— Не нужна. Всё в порядке.

Я выскочила на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, смешанный с дождём. Я наконец выдохнула, прислонилась к холодной стене здания. Закрыла глаза.

Ярость схлынула, оставив после себя дрожь. И страх. Липкий, противный страх, который поднимался из живота к горлу.

«Молчи — будешь жить».

Что это, чёрт возьми, значит? Он угрожает мне? Или предупреждает? Или просто привык командовать, потому что в его мире все подчиняются?

И почему я не могу выбросить из головы его серые глаза?

***

Дома я рухнула на кровать. Не разуваясь, не раздеваясь. Лежала на спине, смотрела в потолок, перебирала в уме разговор с Сергеем.

Я была зла. Не просто зла — в бешенстве. Как он посмел? Кто он такой, чтобы решать, молчать мне или нет? Я не его подчинённая. Не его девушка. Не его собственность. Я — свободный человек, студентка, будущий биохимик. И я сама распоряжаюсь своей жизнью.

А он... он всего лишь раненый бандит, которого я сжалилась. Которого выходила. Которому дала валерианку, бинты, пельмени. И что в ответ? «Молчи — будешь жить»? Это благодарность?

Но почему тогда я дрожу? Почему сердце колотится, как бешеное? Почему я сжимаю пальцы в кулаки, чтобы не разреветься?

Потому что страшно. Потому что он прав. Если я расскажу — меня убьют. Не он, так другие. Я влезла в чужую игру, и теперь у меня нет выхода. Только молчать. Только делать вид, что ничего не было.

Но я не хочу молчать по приказу. Я хочу молчать, потому что сама так решила. Понимаете разницу?

Я перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Обняла себя за плечи. В комнате было холодно, батарея еле тёплая. Где-то на кухне капал кран — кап-кап-кап, как метроном.

Телефон зажужжал. СМС от неизвестного номера:

«Деньги оставь себе. Не дури. Пригодятся.»

Я смотрела на экран и кипела. Он достал мой номер. Конечно, достал — у него же есть связи. Сергей, наверное, пробил через знакомых в деканате. Или ещё проще — купил у кого-то из студентов.

Кто дал ему мой номер? Неважно. Важно, что он теперь может писать мне в любой момент. Может следить. Может контролировать.

Я написала в ответ, пальцы стучали по экрану с яростью:

«Не нужны мне твои деньги. И не командуй мной.»

Через минуту пришёл ответ. Он отвечал быстро — как будто ждал.

«Не командуют. Просят. Пожалуйста, возьми. Ради твоей мамы.»

Я замерла.

Ради мамы.

Он знал про маму. Я сама сказала тем двоим в аптеке. И он запомнил. Использует это как козырь. Знает, что мама — моё слабое место. Знает, что я готова на всё ради неё.

Подлец.

Но... он прав. Маме нужны лекарства. Операция, хоть и отложена, всё равно может понадобиться. Анализы, консультации, реабилитация — всё это деньги. Много денег.

Я ненавидела себя за то, что колебалась. За то, что пальцы уже сами тянулись к кошельку. За то, что внутри меня боролись две Юли: одна — гордая, независимая, которая плюёт на деньги Танка; вторая — уставшая, напуганная, которая хочет только одного: чтобы мама была здорова.

«Я подумаю» — написала я и выключила телефон.

Бросила его на подушку, как будто он обжигал пальцы.

***

День тянулся медленно. Я не пошла на практикум — отпросилась у старосты по телефону, сказав, что плохо себя чувствую. Это было правдой. Меня трясло, голова болела, перед глазами плыли круги. Я измерила давление — 90 на 60. Гипотония. На нервной почве.

Я лежала в кровати, укрывшись старым пледом, и смотрела в потолок. Пыталась не думать, но мысли лезли сами.

О том, как он смотрел на меня в подсобке. О том, как его пальцы сжали мою руку — горячие, сухие, уверенные. О том, как он ел пельмени на скамейке под дождём, и как пар шёл от термоса, смешиваясь с его дыханием.

Он не похож на монстра. Он похож на человека, который делает плохие вещи, но не потому, что хочет, а потому, что другого выхода нет. Или я себе это внушаю? Может, я просто хочу верить в лучшее, даже в нём?

Я вспомнила его шрамы. Старые, белые полосы на боках и плечах. Сколько раз его резали? Сколько раз он был на волосок от смерти? И кто его спасал до меня? Никто? Или были другие женщины, которые тоже сунули ему в рот валерианку, а потом исчезли?

Не хочу об этом думать.

В пять часов вечера я встала, оделась и пошла в аптеку. Моя смена начиналась в восемь, но я хотела прийти пораньше — переговорить с Аллой Борисовной, может, попросить больше ночных смен.

Денег никогда не бывает много.

По пути я зашла в магазин, купила хлеба, молока, дешёвой колбасы — той, что в упаковке со скидкой, потому что срок годности заканчивался. Всё, что могла себе позволить. И валерианку — хотя пузырьков дома было три, я взяла ещё один. На всякий случай. Ритуал. Маленькая таблетка контроля в мире, который вышел из-под контроля.

В аптеку я пришла в семь. Алла Борисовна сидела за прилавком, перебирала накладные в своих вечных очках на цепочке. Увидела меня, нахмурилась.

— Ты чего рано? Смена с восьми.

— Знаю. Хотела поговорить.

— Говори.

— Можно мне добавить ещё ночных смен? В следующей неделе?

Она посмотрела на меня поверх очков. Долго, внимательно. Потом сняла их и положила на прилавок.

— Юлия, ты и так работаешь как лошадь. Отдыхать надо.

— Мне нужны деньги.

— Знаю. — Она вздохнула, и я увидела, как устало опустились её плечи. — Ладно, посмотрю график. Но не больше двух дополнительных. А то ты свалишься, и кто тогда маму лечить будет?

— Спасибо.

Я прошла в подсобку. Там всё было как вчера: стол, стулья, раковина. И деньги — три тысячи, которые он оставил, всё ещё лежали под банкой с чаем. Я взяла их, пересчитала. Три тысячи. Много для меня, мало для него.

И конверт — белый, плотный, с пятьюдесятью тысячами. Он лежал в кармане куртки. Сергей засунул его туда, когда я вырывалась. Я не заметила.

Дура.

Я достала конверт, положила на стол. Открыла. Записка: «Молчи — будешь жить. Танк». И деньги. Пятьдесят три тысячи. Он добавил ещё?

Я пересчитала. Пятьдесят три тысячи ровно.

Пятьдесят три.

Зачем? Почему не ровно пятьдесят? Может, это какая-то сумма, которая что-то для него значит? Дата? Возраст? Или просто случайность?

Я убрала деньги обратно в конверт, конверт — в карман. Не хочу их трогать. Не хочу думать о них.

Но они жгли карман, как огонь. Пятьдесят три тысячи. Это почти годовая стипендия. Это мамины лекарства на полгода. Это новый холодильник вместо того, который гудит как трактор. Это свобода от постоянного чувства «у меня нет денег».

И это — его власть надо мной. Я возьму — и буду должна. Не деньгами, а чем-то другим. Чем-то, что он назвал «ответственностью».

Я закрыла глаза, прислонилась к стене. Дыши, Юля. Дыши.

***

В восемь вечера Алла Борисовна ушла, оставив меня одну. Аптека погрузилась в тишину. Только холодильник гудел да за окном шуршали шины проезжающих машин. Я включила приёмник на самой маленькой громкости — играло что-то джазовое, успокаивающее.

Я сидела за прилавком, пила чай и ждала.

Чего? Не знала. Но ждала.

В десять вечера вошла женщина за сердечными каплями — пожилая, с дрожащими руками, купила корвалол. В одиннадцать — мужчина с болями в пояснице, купил мазь. В двенадцать — тишина.

В час ночи я услышала шаги.

Не тяжёлые, не осторожные — обычные. Шаги человека, который не прячется. Который идёт сюда с уверенностью, что его ждут.

Я подняла голову.

Дверь открылась. Вошёл он.

Танк. Андрей. В той же чёрной куртке, но без синяка под глазом — он почти прошёл, только желтизна осталась. Он выглядел лучше, чем вчера. Отдохнувшим. Волосы чуть влажные — попал под дождь. Но глаза всё те же — серые, цепкие, изучающие.

— Привет, — сказал он, закрывая за собой дверь.

— Привет, — ответила я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело и бурлило.

Он подошёл к прилавку, остановился в метре.

— Я слышал, ты отказалась от денег.

— Твой мальчик быстро доложил.

— Сергей — не мальчик. И он передал, что ты была... недовольна.

— Я была в ярости, — поправила я. — И сейчас тоже.

— Вижу. — Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Можно мне зайти за прилавок? Поговорить спокойно.

— Нельзя.

— Юля...

— Ты слышал. Нельзя. Будешь говорить оттуда.

Он поджал губы, но спорить не стал. Оперся на прилавок, сложил руки на груди. В его позе не было угрозы — была усталость. Усталость человека, который привык, что его слушаются, но наткнулся на стену.

— Хорошо. Говори, что тебя бесит.

— Всё, — ответила я. — Твоя записка. Твои деньги. Твой посыльный. Твоё «молчи — будешь жить». Ты кто такой, чтобы указывать мне, что делать?

— Я человек, который пытается тебя защитить.

— Я не просила защищать.

— А я не спрашивал, просила или нет. — Его голос стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Ты спасла мне жизнь. Дважды. Теперь за тобой охотятся те, кто хочет меня убить. Они знают твоё лицо. Знают, где ты работаешь. Рано или поздно узнают, где ты живёшь.

— Это ты привёл их ко мне! — я повысила голос, и он эхом отразился от стен пустой аптеки. — Если бы ты не пришёл в мою аптеку, если бы не прятался у мусорных баков...

— Меня бы убили, — закончил он за меня. Спокойно, без эмоций. — Да. И тогда твоя жизнь была бы спокойной. Но я не хотел умирать. Эгоист.

Я замолчала.

Он продолжал, теперь тише:

— Я не имею права распоряжаться твоей жизнью. Ты права. Но я несу ответственность за то, что случилось. Если с тобой что-то произойдёт — это будет на моей совести. А я не хочу ещё одного трупа на совести.

— Ещё одного? — переспросила я.

Он промолчал. Но его лицо стало жёстче, и я поняла, что спросила о том, о чём не следовало. В его прошлом были люди, которых он не спас. Или которых потерял.

— Ладно, — сказала я, смягчаясь. — Я поняла. Но деньги я не возьму.

— Возьми.

— Нет.

— Юля, — он наклонился ближе, и я увидела сетку морщин вокруг глаз — ранних, не по возрасту. Вблизи он выглядел старше, чем я думала. Тридцать пять? Тридцать семь? — Твоя мама больна. Ей нужны лекарства. Тебе нужны деньги. Не будь гордой дурочкой.

— Я не гордая. Я независимая.

— Одно и то же, — усмехнулся он.

— Нет. Гордость — это когда не берёшь, потому что тебе кажется, что ты лучше других. Независимость — когда не берёшь, потому что хочешь сама себя обеспечивать.

— И чем ты себя обеспечиваешь? — он оглядел аптеку, прилавок, стеллажи с лекарствами, мою старую кружку. — Работой за копейки? Ночными сменами? Ты убиваешь себя, Юля. И маму это не спасёт.

Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Защипало в носу. Я стиснула зубы — не плакать, не при нём.

— Не тебе судить.

— А кто будет судить? — он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было осуждения — была правда. Холодная, как этот октябрьский дождь. — Ты сама себя не судишь. Ты просто терпишь. И так всю жизнь.

— А ты, значит, эксперт по жизни?

— Я эксперт по выживанию. — Он отодвинулся от прилавка. — Послушай. Я не предлагаю тебе стать моей должницей. Я предлагаю тебе деньги в обмен на твоё молчание. Это сделка. Чистая, прозрачная. Ты молчишь — ты получаешь деньги. Всё.

— А если я расскажу?

— Не расскажешь. — Он сказал это спокойно, без угрозы. Даже с лёгкой усмешкой. — Потому что ты не хочешь неприятностей. И потому что ты не хочешь, чтобы твоя мама узнала, чем ты занимаешься по ночам.

— Чем я занимаюсь? — я усмехнулась в ответ, скрещивая руки на груди. — Работаю в аптеке.

— Помогаешь бандитам, — поправил он. — Это криминал, Юля. Ты это понимаешь?

Я понимала. И от этого было ещё тошнее. Я понимала, что каждое наложенная повязка, каждый проданный без рецепта антибиотик — это нарушение. И если всплывёт — мне не поздоровится. Лишат лицензии? Исключат из универа? Посадят?

— Ты поэтому даёшь мне деньги? Чтобы купить моё молчание?

— Чтобы обезопасить тебя. — Он вздохнул, провёл рукой по коротким волосам. — Я не могу за тобой следить 24/7. У меня свои дела. Если у тебя будут деньги, ты сможешь позволить себе нормальную жизнь — перестать работать по ночам, купить маме лекарства, снять нормальную квартиру. И тогда риск, что кто-то до тебя доберётся, снизится.

— Ты так заботишься о моей безопасности? — я не скрывала сарказма.

— Да, — ответил он просто. — Потому что ты — единственный человек за последние годы, кто не хотел меня использовать. Ты просто взяла и помогла. Без причины. Без выгоды. За это я готов платить.

Я молчала. Смотрела на него и не знала, что ответить.

Он был прав. Во всём. Но это бесило ещё больше.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Я возьму деньги. Но с условием.

— Каким?

— Ты перестанешь присылать своих людей. Если захочешь поговорить — приходи сам. И никаких записок с угрозами.

— Это было не угроза, а предупреждение.

— Разница?

— Есть. Угроза — это «если не сделаешь — будет плохо». Предупреждение — это «если сделаешь — может случиться неприятность не по моей воле». Я тебя не пугаю. Я тебя информирую.

— Звучит одинаково.

Он усмехнулся. И в этой усмешке впервые за вечер мелькнуло что-то человеческое — не холодный расчёт, а почти тепло.

— Ладно. Я понял. Приду сам. Без записок. — Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, но не закурил. — Ты сегодня работаешь до утра?

— До восьми.

— Я посижу рядом. На скамейке.

— Не надо.

— Надо. — Он повернулся к выходу. — Я обещал, что ты будешь в безопасности. Я держу слово.

— Ты невыносим, — сказала я ему в спину.

Он обернулся. В дверях, с полуулыбкой на губах.

— Ты тоже, аптекарша. Ты тоже.

И вышел.

***

Я осталась одна. Посмотрела на конверт в кармане — пятьдесят три тысячи. Потом на три тысячи, которые всё ещё лежали под банкой.

Семьдесят три тысячи? Нет. Три + пятьдесят три = пятьдесят шесть? Я запуталась. Пересчитала. Три + пятьдесят три = пятьдесят шесть. А было пятьдесят три? Или пятьдесят?

Я достала деньги из конверта. Пересчитала ещё раз. Пятьдесят три.

Три тысячи — отдельно.

Итого пятьдесят шесть.

Я взяла ручку, написала на листке: «Танк — 56 000 руб. Долг». Положила листок в конверт, конверт — в карман.

Не хочу тратить эти деньги. Не хочу к ним прикасаться. Но если маме понадобится...

Я зажмурилась.

Почему всё так сложно?

В три часа ночи я выглянула в окно. Он сидел на скамейке напротив аптеки, курил. В свете фонаря его фигура казалась чёрной и одинокой. Дождь кончился, но ветер был холодный, и он сидел, скрестив руки на груди, не двигаясь.

Я подошла к двери, открыла.

— Танк! — крикнула я в темноту.

Он обернулся. Даже на расстоянии я увидела, как вспыхнул огонёк сигареты — он затянулся, прежде чем встать.

— Заходи. Чай будешь?

Он помедлил, потом встал и пошёл к аптеке.

Зашёл, стряхнул капли дождя с куртки. От него пахло табаком и осенью.

— Чай? — переспросил он, словно не веря.

— Я не зверь. Сидеть на холоде всю ночь — глупо. Заходи в подсобку.

— Ты меня приглашаешь?

— Я тебя пускаю. Это не приглашение.

— Как скажешь.

Он прошёл за прилавок, за мной, в подсобку. Сел на тот же стул, что и вчера. Я налила чай — себе и ему. Поставила кружки на стол. Моя — с треснувшей ручкой, его — с логотипом фармкомпании.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Мы пили чай молча. Я смотрела на его руки — большие, с въевшейся грязью под ногтями. На шрамы. На татуировку «Т» на шее. Он заметил мой взгляд.

— Почему Танк? — спросила я, отводя глаза.

— Потому что я тяжёлый. Меня трудно остановить.

— И часто тебя останавливают?

— Пытаются. — Он усмехнулся. — Но пока безуспешно.

— А девушки? — спросила я и сразу пожалела. Горячий чай обжёг язык.

Он посмотрел на меня поверх кружки. Долго. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? Забава?

— А что девушки?

— Ну... у такого, как ты, наверное, много девушек.

— Раньше были. Теперь нет. — Он отставил кружку. — В моём деле держать кого-то рядом — опасность. Для неё.

— А я? — спросила я. — Я тоже опасность?

— Ты — исключение. — Он сказал это серьёзно. — Я не хотел, чтобы ты впутывалась. Но так вышло. Теперь я просто стараюсь, чтобы ты не пострадала.

— А если я уже пострадала? — я посмотрела ему в глаза. — Морально?

Он помолчал. Долго. Так долго, что я уже пожалела, что спросила.

— Извини, — сказал он тихо. — Я не хотел.

— Знаю. — Я вздохнула. — Поэтому я всё ещё здесь.

Мы допили чай. Он встал.

— Мне пора. До утра ещё далеко, я посижу снаружи.

— Не надо. Я закроюсь и буду в безопасности.

— А вдруг нет? — Он надел куртку, застегнул молнию. — Я лучше посижу. Спокойнее будет.

— Ты параноик, — повторила я.

— А ты — святая. — Он улыбнулся — той редкой, не кривой улыбкой. — Спокойной ночи, Юля.

— Спокойной ночи, Танк.

Он вышел. Я закрыла за ним дверь, подошла к окну. Он сел на скамейку, закурил. В свете фонаря его лицо было усталым, но спокойным.

Я стояла и смотрела на него, пока он не погасил сигарету и не скрестил руки на груди, готовясь ждать.

Кто ты, Андрей?

Но ответа не было.

Только тишина, тёплый чай в кружке и пятьдесят шесть тысяч в кармане, которые жгли совесть.

Я вернулась за прилавок, достала блокнот и начала писать. Не дневник — просто мысли. Слова, которые некому сказать.

«Он сидит там, на холоде. Думает, что защищает меня. Может, так и есть. Но почему мне так паршиво от этого? Почему я не могу просто взять деньги, выкинуть его из головы и жить дальше? Потому что он прав. Я — дура. И я влюбляюсь в человека, который принесёт мне только беды».

Я зачеркнула последнее слово. Переписала.

«...который может принести мне беды».

Потом зачеркнула и это. И закрыла блокнот.

В половине шестого утра я выглянула в окно. Он всё ещё сидел. Спал? Нет, глаза открыты. Смотрел на дверь аптеки.

Я покачала головой и пошла заваривать новый чай. Для нас двоих.