Глава 4

После той ночи в подсобке я не спала трое суток.

Ну, то есть спала, конечно, иначе бы умерла. Но сны мне снились такие, что лучше бы я не спала. Ему снилась я. Себе — в его руках. Просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго смотрела в темноту, пытаясь понять: это страх или что-то другое?

Что-то другое пугало меня больше.

Я пыталась забыть. Правда пыталась. Я ходила на пары, отвечала у доски, получала пятёрки, спорила с Катей о том, кто красивее — Тимоти Шаламе или тот парень с потока дизайна. Я жила нормальной жизнью. Или её имитацией.

Но каждую ночь, когда я возвращалась в свою пустую квартиру на девятом этаже, я подходила к окну и смотрела во двор. На скамейку. На пустоту.

Его не было.

Он исчез. Как будто его и не существовало. Только запах крови на моей куртке и пустой пузырёк из-под валерианки в мусорном ведре напоминали, что это было на самом деле.

«Ты меня не забыла, аптекарша?» — шептал внутренний голос его голосом. Я затыкала уши подушкой.

Четвёртый день.

Пятый.

Я уже начала думать, что он умер. Или уехал. Или его посадили. Или ему просто надоела аптекарша, которая кормит его пельменями и делает вид, что не боится.

«И правильно, — говорила я себе. — Чем меньше ты его видишь, тем безопаснее. Забудь. Он бандит. У него руки в крови. Ты — будущий биохимик. У вас нет ничего общего».

Но по ночам я всё равно не спала. Ворочалась, считала овец, пила валерианку — всё без толку. Перед глазами стояли его серые глаза. Цепкие. Усталые. Почему-то мне казалось, что я видела в них то, чего он сам никому не показывает. Одиночество. Такое же, как у меня.

На шестой день была пятница.

Я вернулась с пар в четыре часа дня. Сессия приближалась, как поезд на полной скорости, и я чувствовала себя зайцем, который привязан к рельсам. Курсач, лабораторные, мамины звонки, подработка в аптеке — всё смешалось в один бесконечный день. Я даже забыла пообедать — только выпила чай с сушкой на бегу.

Я поднялась на девятый этаж, открыла дверь ключом, скинула кроссовки. Дома пахло одиночеством и засохшим чаем. Я прошла на кухню, включила чайник. Достала кружку — ту, с треснутой ручкой. Положила пакетик. Чай был дешёвый, в бумажных пакетиках, но другого я не могла себе позволить.

Я ждала, когда закипит вода, и смотрела на запотевшее окно. На улице смеркалось. Октябрь сжимал город в своих серых лапах. Дождь моросил с утра, и теперь за окном всё было мокрым и размытым, как акварель неумелого художника.

Я стояла, прислонившись к холодильнику, и думала: а что, если бы он появился сейчас? Что бы я сказала? «Убирайся»? «Заходи»? Я не знала. Я вообще ничего не знала о том, как вести себя с такими, как он.

В моём мире были формулы, ферменты, пробирки. Всё предсказуемо. А он — это хаос. Непредсказуемый, опасный и почему-то невероятно притягательный.

И тут я услышала шаги на лестнице.

Не соседские — соседи ходили тяжело, с топотом. У тёти Клары с третьего этажа была привычка топать, как слон. У дяди Васи с пятого — шаркать. Эти шаги были тихими, мягкими, как у кошки. Кто-то поднимался на девятый этаж. Кто-то, кто не хотел шуметь.

Моё сердце пропустило удар.

Я поставила кружку на стол, вытерла руки о джинсы. Подошла к двери, посмотрела в глазок.

Сначала я не поверила своим глазам.

Он стоял на площадке.

Танк. Андрей. В чёрной куртке, без шапки, с влажными от дождя волосами, которые прилипли ко лбу. Он выглядел... другим. Не опасным. Почти обычным. Только глаза — эти серые, цепкие глаза — выдавали, что он не из моего мира. Они сканировали пространство, привычно оценивая угрозу.

А в руках он держал цветы.

Я распахнула дверь — не подумав, просто на рефлексе. Слишком резко, слишком быстро. Мои волосы, которые я собрала в небрежный пучок, рассыпались по плечам. Я стояла перед ним в старом свитере с катышками и в домашних штанах, и мне было всё равно.

— Ты? — выдохнула я.

— Я, — сказал он. Спокойно, как будто так и надо.

— Ты с ума сошёл? — я выглянула на лестничную клетку — нет ли кого. — Зачем ты здесь? Как ты узнал мой адрес? Ты следил за мной?

— По одному вопросу за раз, — он улыбнулся. Улыбка была странной — не насмешливой, а почти робкой. Такой я у него ещё не видела. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на смущение. — Можно войти?

— Нет.

— Я пришёл не воевать. — Он протянул цветы. — Это тебе.

Я посмотрела на букет. Это не были розы из павильона — не завёрнутые в целлофан, не с блёстками, не с «любовной» открыткой. Это были полевые цветы. Ромашки, васильки, какие-то жёлтые соцветия, которых я не знала — может, пижма, а может, тысячелистник. Они были сорваны, наверное, за городом — на них ещё оставались капли дождя и пахло сеном, влажной землёй и чем-то невероятно живым.

Я не могла оторвать взгляд. В моей квартире никогда не было живых цветов. Только засохшая герань на подоконнике, которую я забывала поливать.

— Откуда... — начала я.

— Ехал мимо поля. Увидел — подумал о тебе, — сказал он просто. — Ты похожа на них. Простая. Светлая. Стержень внутри, но не колючая.

Я почувствовала, как краснею. Чёрт бы побрал эти щёки. Я никогда не умела скрывать смущение — оно выдавало меня с головой. Катя говорила, что я краснею как помидор. Сейчас я чувствовала, что мои щёки горят даже сильнее, чем после бега.

— Ты пьян? — спросила я, пытаясь взять себя в руки.

— Трезв как стекло.

— Тогда ты болен. Психически.

— Возможно, — он кивнул. — Не пустишь?

— Нет.

— Тогда постою здесь.

Он стоял на площадке, держал цветы, и смотрел на меня. В его взгляде не было угрозы. Не было давления. Было что-то другое — тёплое, почти нежное, от чего у меня внутри всё сжималось. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок — нет, не от страха. От предвкушения.

— Ты меня спасла, — сказал он тихо. — Я теперь твой должник. Но если кто спросит — мы не знакомы.

— А кто спросит? — я скрестила руки на груди. Жест защитный, но он получился каким-то детским.

— Неважно. Просто запомни: мы не знакомы. Ты меня не знаешь. Не видела. Не лечила. Поняла?

— Поняла.

— Хорошо. — Он протянул цветы снова. — Возьми.

Я протянула руку, чтобы взять букет. Мои пальцы почти коснулись стеблей — шершавых, с мелкими колючками. И в этот момент он шагнул вперёд, переступая порог.

Инстинкт сработал быстрее мозга. Я толкнула дверь, чтобы захлопнуть её у него перед носом. Резко, со всей силы, на которую была способна. Но он был быстрее.

Он подставил ногу.

Дверь ударилась о его ботинок, звякнула и открылась шире. Он стоял в проёме, полусогнутый, с хитрой усмешкой на лице. Его глаза блестели — не зло, а с вызовом.

— Нечестно, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. И в то же время — восторг. Какой-то дикий, необъяснимый восторг.

— Я бандит, — ответил он. — Честность — не моя сильная сторона.

Мы замерли друг напротив друга. Расстояние — полметра. Я смотрела снизу вверх в его серые глаза, он смотрел сверху вниз в мои — карие, наверное, расширенные от злости и чего-то ещё. Я видела отражение своего лица в его зрачках — испуганное, но решительное.

И в этот момент между нами что-то произошло.

Я не знаю, как это описать. Это не была молния, нет. Молнии бывают в дешёвых романах, которые продаются на заправках. Это было... как напряжение перед грозой. Как когда воздух становится плотным, как кисель, и ты чувствуешь кожей, что сейчас что-то случится. Электричество. Ток. Что-то, что заставило мои волосы на руках встать дыбом.

Я смотрела на его губы. Он смотрел на мои.

Секунда. Две. Три.

Никто не дышал. В коридоре было тихо, только где-то внизу хлопнула дверь лифта.

— Пусти, — сказала я шёпотом.

— Не хочу, — ответил он так же тихо.

— Ты меня боишься? — спросил он. Голос низкий, с хрипотцой.

— Нет, — ответила я. И сама удивилась. Потому что это была правда.

Я не боялась его. Этого человека, который носил нож, который был связан с криминалом, которого искали бандиты с битами. Я стояла перед ним в дверях своей квартиры, в домашних штанах и свитере с катышками, и мне не было страшно.

Мне было страшно другого. Что я захочу, чтобы он остался.

— Ты странная, — сказал он. Опять.

— Ты уже говорил.

— Повторю. Ты не боишься меня. Ни капли. Я чувствую.

— Может, я просто хорошо притворяюсь.

— Нет. — Он покачал головой. — Я умею отличать страх от его отсутствия. Ты не боишься. Почему?

Я задумалась. Почему? Потому что в его глазах я видела не зверя, а человека. Потому что он пришёл с цветами. Потому что он мог бы ворваться силой, но он стоял и ждал разрешения.

— Потому что ты пришёл с цветами, — сказала я наконец. — Бандиты с цветами не ходят. Только... только те, кто хочет понравиться.

Он усмехнулся.

— А если я хочу тебе понравиться?

— Тогда у тебя странные методы. Сначала напугать до смерти, потом принести ромашки.

— Работает?

— Не знаю. — Я шагнула назад, освобождая проход. — Заходи. Но если что-то тронешь — я ударю тебя валерианкой по голове. Она тяжёлая, пузырёк.

Он засмеялся — тихо, хрипло, и прошёл внутрь.

***

Моя квартира — это одна комната, кухня-пенал и крошечный санузел. Обстановка спартанская: старый диван, который раскладывается в кровать, письменный стол с ноутбуком, книжный шкаф из ИКЕА, кухонный уголок с холодильником «Саратов» семидесятых годов выпуска. На подоконнике — засохшая герань. На стенах — плакаты с формулами и репродукция «Звёздной ночи» Ван Гога, которую я купила на распродаже за двести рублей.

Он остановился посреди комнаты, огляделся. Снял куртку — под ней была чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи. Я невольно проследила взглядом, но тут же отвела глаза.

— Уютно, — сказал он.

— Ты врёшь.

— Немного. — Он усмехнулся. — Но чисто. И пахнет... книгами и мятой.

— Чай будешь? — спросила я, уходя на кухню.

— Буду.

Я поставила чайник, достала две кружки. Из холодильника — печенье, вчерашнее, но ещё съедобное. Выложила на тарелку — дешёвое, квадратное, в жёлтой упаковке. Пока вода грелась, я смотрела на него из кухни через дверной проём.

Он стоял у книжного шкафа, рассматривал корешки. Учебники по биохимии, Достоевский, старая энциклопедия, детективы. Его пальцы — грубые, с въевшейся грязью под ногтями — аккуратно касались корешков. Я заметила, что он двигается бесшумно, плавно, как будто привык не издавать лишних звуков.

— Ты читаешь Донцову? — спросил он с лёгким удивлением, вытащив тонкую книжку в яркой обложке.

— Для разгрузки мозга. Не смейся.

— Не смеюсь. Я сам читаю иногда... всякое.

— Что именно?

— Не важно. — Он отошёл от шкафа, сел на диван. Осторожно, как будто боялся, что тот провалится.

Я принесла чай, печенье, поставила на журнальный столик (который был просто старым ящиком, накрытым скатертью). Села напротив — в кресло, которое досталось мне от бабушки. Оно скрипело при каждом движении, но я к этому привыкла.

— Твоя мама здесь живёт? — спросил он.

— Нет. Мама в области. Я одна.

— Далеко от дома, — он кивнул. — Трудно, наверное.

— Привыкла.

Я сказала это без жалобы, просто факт. Но он, кажется, услышал больше. Его взгляд стал мягче.

Мы пили чай. Молчали. Это было странное молчание — не неловкое, а почти уютное. Как будто мы уже сто раз так сидели. Как будто он был старым другом, а не бандитом с ножевым ранением.

Я украдкой рассматривала его. Сегодня он выглядел лучше, чем в прошлый раз. Синяк под глазом почти сошёл, только желтоватый оттенок остался. На скулах — лёгкая небритость. Волосы русые, чуть вьющиеся на концах. И шрам — тонкая белая линия над верхней губой.

— Зачем ты пришёл? — спросила я наконец.

— Сказал же. Цветы принёс.

— Не только. Ты мог оставить их в аптеке. Или передать с тем... Сергеем.

— А ты бы взяла?

— Нет.

— Вот поэтому. — Он отставил кружку. — Я хотел увидеть, как ты их примешь. Вживую.

— И как? Приняла?

— Ты чуть не захлопнула дверь у меня перед носом. — Он улыбнулся. — Это было... мило.

— Я серьёзно, Танк. Зачем ты здесь?

Он помолчал. Взял печенье, покрутил в пальцах, положил обратно. Потом сказал:

— Я хотел тебя увидеть. Просто увидеть. Убедиться, что с тобой всё в порядке. И... извиниться.

— За что?

— За то, что втянул. За угрозы — хотя это были не угрозы, я уже объяснял. За то, что ты теперь не спишь по ночам и оглядываешься на улице.

— Откуда ты знаешь, что я не сплю?

— Под глазами круги. — Он кивнул на моё лицо. — Ты выглядишь уставшей. И не только от учёбы.

Я не нашлась, что ответить. Он был прав. Я не спала, не ела нормально, постоянно думала о нём.

— Ты правда не боишься меня? — спросил он снова. — Скажи честно.

— Честно? — я посмотрела ему в глаза. — Нет. Не боюсь. Ты странный. Ты мог бы меня запугать, мог бы пригрозить, мог бы сделать больно. Но ты принёс ромашки. Ты сидишь на моём диване и пьёшь чай с печеньем. Ты спрашиваешь, боюсь ли я. Кто так себя ведёт? Бандиты так не ведут.

— А как ведут бандиты?

— Не знаю. Я не встречала бандитов до тебя. Но в кино они другие.

— В кино всё врут, — сказал он. — Настоящие бандиты — это не крутые парни в кожаных куртках. Это уставшие люди, которые делают плохие вещи, потому что другого выхода не видят. Или потому что уже не могут выйти.

— А ты можешь выйти?

Он посмотрел на свои руки. Молчал долго, так долго, что я успела допить чай.

— Не знаю. Может быть. Но для этого нужно что-то... или кто-то.

Я не стала спрашивать, кто. Побоялась ответа. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что он услышит.

— Твоя рана? — спросила я, меняя тему.

— Заживает. — Он приподнял край футболки, показал повязку. Чистую, новую. — Я сам перевязал. Получилось не очень.

— Давай посмотрю.

Он снял футболку. Я подошла ближе, осмотрела рану. Края розовые, не воспалены. Хорошо. Я сняла повязку, обработала хлоргексидином — благо в домашней аптечке всегда есть — и наложила новую, стерильную. Мои пальцы касались его кожи — горячей, сухой. Я чувствовала, как под ними напрягаются мышцы.

Он смотрел на мои руки. Как тогда, в подсобке.

— Ты делаешь это так аккуратно, — сказал он тихо.

— Привычка, — ответила я, не поднимая глаз.

— Нет. — Он взял меня за руку. — Это талант. Ты могла бы быть врачом.

— Я биохимик, — напомнила я.

— Биохимики тоже лечат. Просто на молекулярном уровне.

Я подняла глаза. Он сидел без футболки, с перевязанным боком, и держал меня за руку. Его пальцы были горячими, шершавыми. Мои — холодными, дрожащими.

— Отпусти, — попросила я.

— Не хочу.

— Танк...

— Андрей, — поправил он. — Когда мы не в аптеке и не при людях — зови меня Андреем. Танк — это кличка для врагов и своих. А ты... ты не своя. Но и не враг.

— А кто?

— Не знаю. Но мне нравится, как звучит моё имя в твоих устах.

Я почувствовала, как краснею. Опять. Этот человек заставлял меня краснеть чаще, чем кто-либо за всю мою жизнь.

— Андрей, — сказала я, пробуя. Имя прозвучало мягко, почти интимно. — Отпусти мою руку. Пожалуйста.

Он отпустил. Но его взгляд остался на мне — тяжёлый, тёплый, опасный.

— Я пойду, — сказал он, надевая футболку. — Не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. Соседи увидят, ещё вызовут полицию.

— У нас в доме никому нет до меня дела, — сказала я. — Можешь остаться.

Он замер.

— Ты серьёзно?

— Я серьёзно насчёт чая. Печенья. Ты можешь посидеть ещё полчаса. Но потом уйдёшь.

— Договорились.

Он сел обратно. Я подлила чай. Мы снова молчали, но это молчание было другим — более живым, что ли. Как будто воздух между нами звенел.

Я смотрела, как он пьёт чай — большими глотками, не обжигаясь, как человек, который привык есть и пить быстро. Как он ставит кружку на стол — без звука, аккуратно. Как его пальцы барабанят по колену — нервный жест, который он, наверное, не замечает.

— Ты когда-нибудь была влюблена? — спросил он вдруг.

— Что?

— Просто вопрос. Ты студентка, красивая, умная. Неужели никого не было?

— Было, — сказала я осторожно. — В школе. Мальчик из параллельного класса. Мы встречались три месяца. Потом он сказал, что я слишком скучная.

— Скучная? — Танк — Андрей — усмехнулся. — Он дурак.

— Возможно. Но он был прав в одном: я не умею веселиться. Я всё время учусь или работаю. На развлечения нет времени.

— А на любовь?

— На любовь — тем более.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах отражался тусклый свет лампы, и мне показалось, что я вижу там что-то похожее на грусть.

— Любовь не требует времени. Она приходит, когда её не ждёшь. И не спрашивает, есть ли у тебя свободный час.

Я отвела глаза. Внутри всё переворачивалось.

— Ты философ, Танк?

— Я наблюдатель. — Он отставил кружку. — Слушай, Юля. Я не умею красиво говорить. Не умею ухаживать. Моя жизнь — это грязь, стрельба и постоянный страх. Но ты... ты другая. Ты пахнешь валерианкой и чистотой. Ты спасла меня, когда могла убежать. Ты не взяла деньги, хотя они тебе нужны. Ты...

Он замолчал, подбирая слова.

— Что? — спросила я.

— Ты заставила меня почувствовать себя человеком. Не зверем. Не машиной для убийств. А человеком, которого можно пожалеть. Покормить пельменями. Перевязать.

У меня перехватило дыхание. Я не ожидала такой откровенности.

— Андрей, я...

— Не надо ничего говорить, — он поднял руку. — Я не предлагаю тебе руку и сердце. Я не предлагаю тебе бежать со мной. Я просто... хочу, чтобы ты знала. Ты — первая за много лет, кто на меня не плюнул.

Я смотрела на него и не знала, что ответить.

Внутри меня боролись две Юли: одна — правильная, примерная, которая должна выставить его вон и забыть как страшный сон. Вторая — та, что сунула ему в рот валерианку, — хотела обнять его. Сказать, что всё будет хорошо. Что он не зверь.

Я не сделала ни того, ни другого. Просто сидела и смотрела. Смотрела на его шрамы, на татуировку на шее, на усталые глаза. И думала: как же так вышло, что этот опасный человек стал мне ближе, чем кто-либо за последние годы?

— Мне пора, — сказал он, вставая. — Скоро стемнеет, а мне ещё нужно...

— Куда? — спросила я.

— Неважно. — Он надел куртку, застегнул молнию. — Спасибо за чай. И за повязку. И... за то, что не боишься.

Он направился к двери.

— Андрей, — окликнула я.

Он обернулся.

— Цветы... спасибо. Они красивые.

Он улыбнулся. Настоящей улыбкой, без усмешки.

— Ты тоже красивая, Юля. Не скучная. Самая нескучная из всех, кого я знал.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках кружку. Сердце колотилось где-то в горле. В голове шумело.

Полевые цветы стояли в банке на подоконнике — я поставила их в воду, пока он сидел. Ромашки, васильки, жёлтые соцветия. Они пахли полем и свободой.

Я подошла к окну. Посмотрела вниз.

Он вышел из подъезда, закурил, пошёл к арке. Не оглянулся.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. И думала:

«Что же ты делаешь со мной, Танк?»

И сама не знала ответа.

***

Ночью я не спала. Лежала на диване, смотрела в потолок и вспоминала каждую секунду нашего разговора.

Как он стоял в дверях с цветами. Как подставил ногу, когда я пыталась захлопнуть дверь. Как его глаза потемнели, когда он сказал: «Ты заставила меня почувствовать себя человеком».

Я не боялась его. Это было самое странное. Я должна была бояться. Он — преступник. Он — опасность. Он — красная тряпка для быка, который называется «нормальная жизнь».

Но когда он смотрел на меня, я чувствовала себя... нужной. Не как студентка, не как дочь, не как работница аптеки. А как женщина. Та, которую можно хотеть. Та, ради которой можно принести полевые цветы.

Я перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё — может быть, тем чаем, который мы пили. Или им. Его запах остался в комнате — табак, дождь и что-то горьковатое, как кора.

Я включила телефон. Написала ему сообщение на тот номер, с которого он мне писал про деньги:

«Ты дома?»

Ответ пришёл через минуту:

«Почти. Не спишь?»

«Нет. Думаю»

«О чём?»

Я помедлила. Написала:

«О тебе»

Долгое молчание. Я уже подумала, что он уснул или решил не отвечать. Но потом пришло:

«Это плохо»

«Почему?»

«Потому что я тоже думаю о тебе. А это опасно. Для тебя»

«Я не боюсь»

«Знаю. Это самое страшное»

Я смотрела на экран, и внутри меня разливалось что-то тёплое, как чай. Опасное. Запретное.

«Спокойной ночи, Танк» — написала я.

«Спокойной ночи, аптекарша. И не вздумай завтра идти в аптеку одна. Я буду рядом»

«Не надо»

«Надо. Я уже решил»

Я улыбнулась в темноте.

«Ты невыносим»

«Ты тоже. Спокойной ночи»

Я выключила телефон, положила под подушку. Лежала, смотрела в потолок и улыбалась.

Впервые за много дней я не чувствовала страха. Только странное, волнующее предвкушение.

Завтра он будет рядом.

И я не хотела, чтобы это заканчивалось.