Глава 5

После того вечера с полевыми цветами прошло две недели.

Две недели, которые перевернули мою жизнь с ног на голову. Он не исчез. Он не сделал вид, что ничего не было. Он приходил. Каждый день. Иногда — к подъезду, с сигаретой и коротким «привет». Иногда — в аптеку, под утро, когда город спал, и мы пили чай в подсобке, говорили ни о чём. Иногда — просто писал сообщения: «Ты поела?», «Спокойной ночи», «Не ходи одна, я рядом».

Я привыкла. Это пугало меня больше всего.

Я привыкла к его присутствию. К его шагам на лестнице. К его голосу в трубке. К тому, что он сидит на скамейке у моего подъезда, когда я возвращаюсь с пар. К тому, что он знает моё расписание лучше меня.

— Ты следишь за мной? — спросила я как-то, выглянув в окно и увидев его фигуру в сумерках.

— Забочусь, — ответил он, поднимая голову. — Есть разница.

— Какая?

— Слежка — это когда тебя не предупреждают. А я предупреждаю.

Он улыбнулся, и я не нашлась, что ответить.

Мои подруги — точнее, Катя — начали замечать изменения.

— Ты светишься, — сказала она как-то на перемене, рассматривая меня как под микроскопом. — У тебя кто-то появился.

— Никого у меня нет, — соврала я.

— Врёшь. У тебя глаза блестят. И ты перестала жаловаться на усталость. И на губах — помада. Ты никогда не красила губы.

— Это гигиеническая, — отмахнулась я.

— Ага. С блеском.

Катя не поверила, но отстала. Она знала, что если я не хочу говорить — не вытянешь клещами.

Но Катя была права. Что-то во мне менялось. Я стала чаще улыбаться. Перестала вздрагивать от каждого шороха. Я ждала его. Каждый вечер, каждую ночь — я ждала, когда он придёт.

И он приходил.

Но раны его не заживали. Появлялись новые. Синяки, ссадины, один раз — глубокая царапина на руке, похожая на след от ножа. Я перевязывала, обрабатывала, молчала. Спрашивать было бесполезно — он не рассказывал. Только отводил глаза и говорил: «Работа».

— Какая работа? — спросила я однажды, когда зашивала ему рассечённую бровь (иглой и тонкой леской, потому что шовного материала в аптечке не было).

— Такая, — ответил он, не моргнув. — Не спрашивай, Юля. Не надо.

Я не спрашивала. Но я видела. Я видела, как его руки дрожат после некоторых ночей. Как он подолгу молчит, глядя в одну точку. Как его дыхание становится тяжёлым, когда он думает, что я не слышу.

Он был сломанным. И я не знала, смогу ли его починить.

***

В пятницу вечером он пришёл ко мне домой.

Не с цветами. Без предупреждения. Просто постучал в дверь в восемь вечера, когда я сидела за конспектами и пыталась выучить цикл мочевины.

— Открыто, — крикнула я, думая, что это соседка попросить соли.

Дверь открылась. Вошёл он.

Я подняла голову от тетради. Он выглядел… серьёзным. Не расслабленным, как обычно, когда мы пили чай. Серьёзным, собранным. Как перед боем.

— Привет, — сказала я, откладывая ручку. — Ты чего так поздно?

— Поговорить надо, — он прошёл к дивану, сел. Не раздеваясь. — Дело есть.

— Какое дело? — я напряглась. В его тоне не было обычной теплоты.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Юля, — начал он. — Ты знаешь, кто я. Не всё, но достаточно. Моя жизнь — это не романы с цветами и чаем. Это грязь, кровь и постоянная борьба. Я не могу это бросить. По крайней мере, сейчас.

— Я не просила тебя бросать, — сказала я осторожно.

— Знаю. Но я не могу приходить к тебе просто так, пить чай и делать вид, что мы просто друзья. — Он посмотрел мне в глаза. — Ты нужна мне. Твои руки, твоя аптечка, твоё спокойствие. Я каждый раз рискую, когда лезу в драку. И каждый раз мне нужен кто-то, кто меня заштопает. Кому я доверяю.

— Ты предлагаешь работать на тебя медсестрой? — я усмехнулась, но внутри похолодело.

— Нет. Я предлагаю сделку.

— Какую?

Он достал из кармана конверт. Такой же белый, плотный, как в прошлый раз. Положил на стол.

— Там деньги. За прошлые две недели. — Он подвинул конверт ко мне. — А дальше — так: ты раз в неделю обрабатываешь мои раны. Не только старые — новые тоже. Шьёшь, перевязываешь, даёшь лекарства. А я плачу. В десять раз больше твоей аптечной зарплаты. В месяц.

У меня перехватило дыхание.

— Ты с ума сошёл, — выдохнула я. — Это… это огромные деньги.

— Твоя мама нуждается в операции, — сказал он спокойно. — Ты говорила. Счёт идёт на месяцы. Эти деньги — не подарок. Это плата за работу. Честная, как ты любишь.

— Работу? — я встала, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты хочешь, чтобы я была твоей личной сиделкой? Чтобы я штопала тебя после каждой драки, как мешок с картошкой?

— Я хочу, чтобы ты перестала работать в аптеке по ночам. Чтобы у тебя было время на учёбу. Чтобы ты могла купить маме лекарства и не считать каждую копейку. — Он тоже встал. — Юля, я предлагаю тебе выход. Не из моей жизни — из твоей. Из долговой ямы, в которой ты сидишь.

Я смотрела на конверт. Внутри было неспокойно. Мама. Операция. Семьсот тысяч. Я считала эти цифры каждую ночь, перебирала варианты, засыпала с калькулятором в руках. Аптека давала двадцать пять тысяч в месяц. Репетиторство — ещё пять-семь, если повезёт. Мамина пенсия уходила на коммуналку и еду. Семьсот тысяч — это почти два года жизни без выходных. Два года, в течение которых мама могла умереть.

А он предлагал двести тысяч в месяц. Три с половиной месяца — и готово. Она будет жить.

— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Тогда я уйду. И больше не приду. — В его голосе не было угрозы. Была грусть. — Потому что если я буду приходить просто так, без сделки, я буду чувствовать себя паразитом. А я не хочу этого.

— Ты манипулируешь мной, — сказала я тихо.

— Нет. Я предлагаю выбор. — Он шагнул ближе. — Ты можешь сказать «нет», и я исчезну. Ты забудешь меня, доучишься, найдёшь работу по специальности. Всё будет хорошо. Просто… не так быстро.

— А если я скажу «да»?

— Тогда у нас будут правила. — Он сел обратно на диван, жестом приглашая меня сесть рядом. Я села. На расстоянии. — Первое правило: не влюбляться в преступника.

Я усмехнулась.

— Смеёшься?

— Нет. — Он был серьёзен. — Это важно. Я — не тот человек, с которым можно строить семью. У меня нет будущего в обычном смысле. Я могу погибнуть завтра, меня могут посадить, я могу исчезнуть. Если ты влюбишься — тебе будет больно. А я не хочу делать тебе больно.

— А если я уже… — начала я и замолчала.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Если ты уже — тем более. Тогда сделка отменяется. Я не буду платить женщине, которая в меня влюблена. Это будет похоже на… на использование чувств.

— Ты странный, — сказала я. — Обычно мужчины хотят, чтобы в них влюблялись.

— Я не обычный мужчина.

— Это я уже поняла.

Он продолжил:

— Второе правило: я обещаю, что никто тебя не тронет. Ни мои враги, ни мои «друзья». Я поставлю охрану — незримую. Ты даже не заметишь. Но ты будешь в безопасности. Если кто-то попытается тебе навредить — он будет иметь дело со мной.

— Это звучит как угроза, — сказала я.

— Это гарантия. — Он наклонился ближе. — Я не допущу, чтобы из-за меня пострадал невинный человек. Тем более — ты.

— Третье правило?

— Третье: ты не лезешь в мои дела. Не спрашиваешь, где я был, с кем, зачем. Если я прихожу раненый — ты лечишь. Если я прихожу здоровый — мы пьём чай. Но никаких «где ты был?», «почему у тебя синяк?», «кого ты сегодня…». Поняла?

— Поняла, — кивнула я. — Не спрашивать.

— Четвёртое: если захочешь уйти — уходи. В любой момент. Без объяснений. Деньги, которые я уже заплатил, остаются у тебя. Я не буду требовать назад. И не буду мстить. Просто… уйди.

— Ты так легко меня отпустишь? — спросила я.

— Легко? — он усмехнулся. — Нет. Не легко. Но я не держу тех, кто хочет уйти. Это мой принцип.

Я молчала. Смотрела на свои руки, сцепленные в замок. Чувствовала, как бьётся сердце.

— У меня есть условие, — сказала я наконец.

— Какое?

— Я продолжаю работать в аптеке. Не ночью — днём. Но я не могу бросить Аллу Борисовну, она меня выручала. И мне нужно… нормальность. Чтобы не сойти с ума.

Он подумал.

— Хорошо. Но никаких ночных смен.

— Идёт.

Он протянул руку. Я посмотрела на его ладонь — большую, с мозолями, с въевшейся грязью. И пожала.

— Договорились, — сказала я.

— Договорились, — ответил он.

И в этот момент, когда наши руки соприкоснулись, я почувствовала электричество. То самое, что было тогда у двери. Оно пробежало от пальцев до локтя, до плеча, до самого сердца.

Я отдёрнула руку.

— Не влюбляться, — напомнила я.

— Не влюбляться, — повторил он, но в его глазах было что-то, что говорило: «Слишком поздно».

***

Он ушёл через час. Мы обсудили детали: встречи по воскресеньям, у него на квартире или у меня — как получится. Экстренные случаи — в любое время. Я получила ключ от его «логов» — так он назвал свою квартиру. Какой-то адрес в спальном районе, я не запомнила.

Конверт с деньгами остался на столе.

После его ухода я долго сидела, глядя на него. Сто тысяч. Сто тысяч рублей за две недели? Он сказал «в десять раз больше аптечной зарплаты» — в аптеке я получала двадцать пять тысяч в месяц. Значит, двести пятьдесят тысяч? Я запуталась.

Я открыла конверт, пересчитала. Сто тысяч за две недели — это двести тысяч в месяц. Почти в десять раз. Да.

Двести тысяч.

Мамина операция стоила семьсот. Три с половиной месяца — и я соберу. А если экономить — то три.

Я смотрела на деньги и чувствовала тошноту. Это были грязные деньги. Кровь, наверное. Чья-то боль. Чьи-то слёзы.

Но мамина жизнь стоила дороже.

Я убрала конверт в ящик стола, под стопку конспектов. И пошла мыть руки. С мылом. Три раза.

Запах денег не смывался.

***

На следующее утро я позвонила маме.

— Мам, привет.

— Юля, доченька, ты чего так рано? — голос мамы был сонным, но тёплым.

— Мам, у меня есть новость. Я нашла подработку. Хорошо платят. Репетиторство по химии. Две девочки, богатые родители.

— Ох, Юля, ты не перетрудись. Тебе же учиться надо.

— Всё в порядке, мам. Я справлюсь. И… я переведу тебе деньги на лекарства. Нормальные, не дешёвые. И на анализы.

— Юля, откуда…

— Мам, не волнуйся. Всё законно. — Я солгала. И чувствовала, как ложь жжёт язык. — Я просто хочу, чтобы ты была здорова.

Мама заплакала. Сказала, что я её золотая девочка. Что она молится за меня. Что я не представляю, как я ей дорога.

Я слушала и сжимала телефон так, что пальцы белели.

После звонка я долго сидела на кухне, смотрела на пустую кружку и думала.

«Ты заключила сделку с дьяволом, Юля. Ты продала душу за деньги. За маму. За её жизнь.»

«А если он попросит не только перевязывать раны?»

«А если он попросит больше?»

Я не знала ответов. Но выхода не было.

***

В воскресенье я поехала к нему в первый раз.

По пути я чувствовала себя странно — не как на подработку, а как на первое свидание. Это пугало. Я надела чистые джинсы, свитер, который мама связала мне два года назад. Волосы собрала в хвост. Никакой помады — только гигиеническая.

Адрес, который он дал, находился на окраине, в районе новостроек. Дом из серого кирпича, без лифта, с облезлыми стенами и запахом кошачьей мочи в подъезде. Квартира на третьем этаже. Я позвонила.

Дверь открыл он. В домашних штанах, футболке, босиком. С растрёпанными волосами и сонными глазами.

— Заходи, — сказал он, отступая в сторону.

Я вошла.

Квартира оказалась… неожиданной. Я ждала берлогу — грязь, окурки, оружие на стенах. Вместо этого увидела чистое, почти стерильное помещение. Минимализм: диван, стол, стул, шкаф. На стенах — никаких постеров, только голубоватые обои. На подоконнике — один живой цветок. Герань. Как у меня.

— Уютно, — сказала я, не веря своим глазам.

— Врёшь, — усмехнулся он. — Здесь как в тюремной камере. Я привык к минимуму.

— Почему герань?

— Поливаю иногда. Думаю, она уже умерла, но нет — живёт. Как я.

Я подошла к цветку, потрогала лист. Живой. Даже бутон набирался.

На полке у стены я заметила несколько книг — не те, что я ожидала. Не детективы и не боевики. А Хемингуэй, Ремарк, даже томик Цветаевой.

— Ты читаешь? — спросила я удивлённо.

— Ты думала, я только стреляю и режу? — он усмехнулся, но без обиды. — В моей жизни много времени, когда нужно просто ждать. Книги убивают время.

— Цветаева?

— Одна девушка… давно. Оставила. Я прочитал, понравилось. «Мне нравится, что вы больны не мной».

Я не нашлась, что ответить. Этот человек открывался с новой стороны, и каждый раз я понимала, что не знаю о нём почти ничего.

— Ты не такой, каким кажешься, — сказала я.

— Все мы не такие, какими кажемся, — ответил он. — Проходи, перевязывай.

Он снял футболку. Я увидела новую рану — на плече, поверх старого шрама. Глубокую, но уже затягивающуюся.

— Когда успел? — спросила я, доставая бинты и антисептик из своей сумки. В его кладовке, которую он обещал показать позже, но я пока не освоилась.

— В пятницу.

— И молчал?

— Не хотел тебя пугать. Думал, справлюсь сам. Не справился.

Я принялась за дело. Рана была грязной — видимо, он промыл её кое-как, но не очень старательно. Я обработала хлоргексидином, убрала гнойные корочки. Он шипел, но терпел. Его пальцы сжимали край дивана, на лбу выступила испарина.

— Ты мог бы умереть от заражения крови, — сказала я.

— Но не умер же.

— Потому что ты везучий идиот.

Он усмехнулся.

— Ты злая, когда работаешь.

— Я злая, когда вижу, что пациент не следит за собой. — Я наложила повязку, закрепила пластырем. — Всё. В следующий раз мой раны сразу. Понял?

— Понял.

Я убрала аптечку. Села на диван рядом с ним. Пахло от него потом, табаком и чем-то металлическим — может быть, порохом, а может, просто железом.

— Ты хотел поговорить, — сказала я. — О чём?

— О тебе. — Он повернулся ко мне. — Как мама?

— Хорошо. Я перевела ей деньги. Она купила лекарства.

— Ты сказала ей, откуда деньги?

— Сказала, что репетиторство.

— Хорошо. — Он кивнул. — Так безопаснее.

— Ты не хочешь, чтобы она знала правду?

— Я не хочу, чтобы она волновалась. И чтобы ты волновалась. — Он взял мою руку. Я не отдёрнула. — Юля, я понимаю, что это тяжело. Лечить бандита. Брать его деньги. Жить во лжи.

— Ты не бандит, — сказала я.

— Кто же я?

— Не знаю. Но не бандит.

Он сжал мою руку.

— Ты единственная, кто так говорит.

— Может, я единственная, кто видит.

Мы замолчали. Я смотрела на наши руки — его тёмную, мозолистую, с обломанными ногтями, мою бледную, с длинными пальцами, которыми я пишу формулы и считаю капли. Они лежали рядом, переплетённые.

— Правило номер один, — напомнила я.

— Помню.

Он отпустил мою руку. Но его взгляд остался.

— Ты когда-нибудь влюблялась? — спросил он.

— Ты уже спрашивал.

— Я хочу услышать подробнее.

— Зачем?

— Чтобы знать, чего не делать.

Я усмехнулась.

— В школе. Мальчик из параллельного класса. Он был красивый, наглый, все девчонки по нему сохли. А он выбрал меня. Я думала, это судьба.

— Что случилось?

— Он сказал, что я слишком скучная. Что я всё время учусь, не хожу на дискотеки, не пью, не курю. Что я как робот. — Я пожала плечами. — Может, он был прав.

— Он был идиот, — сказал Танк.

— Многие так говорят.

— Я не многие. Я тот, кто видел, как ты сунула мне в рот валерианку, когда я истекал кровью. Скучные люди так не делают.

— Это была глупость.

— Это была смелость. И доброта. И… — Он замолчал, подбирая слово. — И чистота. Ты чистая, Юля. Как тот цветок на подоконнике. В этом городе, в этом мире — ты единственное, что не гниёт.

Я почувствовала, как краснею. Щёки горели, и я была благодарна тусклому свету единственной лампы.

— Ты говоришь слишком много комплиментов. Это опасно.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Он усмехнулся.

— Ладно. Хватит лирики. Давай я покажу тебе, где что лежит. На случай, если меня не будет, а ты придёшь.

Он встал, прошёл в маленькую кладовку. Открыл дверь. Там стояли стеллажи с медикаментами — антибиотики, обезболивающие, шприцы, бинты, хирургические иглы, даже местный анестетик. Настоящая аптека.

— Ты подготовился, — сказала я удивлённо.

— Безопасность. Чтобы ты не таскала с собой сумку.

Я прошлась по стеллажам. Всё было разложено по категориям, с этикетками, написанными его корявым, но аккуратным почерком. Антисептики — верхняя полка. Перевязочные материалы — вторая. Антибиотики — третья, с пометками о сроках годности.

— Кто это сделал? — спросила я.

— Я. — Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Я многому научился. Но твои руки — лучше любых лекарств.

— Снова комплименты.

— Это правда.

Я взяла с полки пузырёк с йодом, покрутила в руках.

— Ты доверяешь мне? — спросила я.

— Больше, чем себе.

— Тогда почему ты не рассказываешь, что происходит? Откуда раны? Кто тебя ищет?

— Правило третье, — напомнил он. — Не спрашивать.

— Я помню. Но мне нужно знать хотя бы, чем я рискую.

Он помолчал. Подошёл ближе, встал напротив. Теперь нас разделяло меньше полуметра.

— Ты рискуешь только тем, что я могу умереть. И ты останешься без денег и без… без меня. Всё остальное — мои проблемы.

— А если тебя убьют? Что тогда?

— Тогда Сергей передаст тебе остаток суммы. Я распорядился.

У меня перехватило дыхание.

— Ты составил завещание?

— Я всегда готов к худшему.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не страха. Не злости. Горечи. Комок подкатил к горлу.

— Не умирай, — сказала я тихо. — Пожалуйста.

Он улыбнулся. Не насмешливо, а мягко, почти грустно.

— Постараюсь.

***

В тот вечер мы долго сидели на кухне. Кухня была крошечной — стол на двоих, газовая плита, раковина, холодильник, который гудел как трактор. Но здесь было уютнее, чем в комнате. Я заварила чай — у него был хороший, чёрный, с бергамотом. Мы пили из простых белых кружек, ели печенье «Юбилейное». Говорили ни о чём. О книгах, о фильмах, о том, как он в детстве хотел стать лётчиком, но не прошёл медкомиссию.

— Из-за чего? — спросила я.

— Из-за сердца. — Он коснулся груди. — Шумы. Врачи сказали, что на больших высотах может прихватить.

— А сейчас?

— Сейчас шумы остались. Но я привык.

— Тебе нужно обследоваться.

— Обследуюсь, когда выйду на пенсию, — усмехнулся он.

Я не стала спорить.

Потом он спросил, не хочу ли я посмотреть что-то по телевизору. Я сказала, что не помню, когда в последний раз смотрела телевизор. Он кивнул и не включил.

Мы сидели в тишине, и это было странно — не неловко, а спокойно. Как будто мы давно знаем друг друга. Как будто нет между нами ни криминала, ни крови, ни правил.

— Ты не жалеешь? — спросил он снова. — О сделке.

— Ты уже спрашивал.

— Хочу услышать ещё раз.

Я подумала. Посмотрела на его руки — они лежали на столе, расслабленные. На левой не хватало фаланги на мизинце. Я заметила это только сейчас.

— Нет, — сказала я. — Не жалею. Мама будет жива. А ты… ты не так страшен, как кажешься.

Он усмехнулся.

— Ты меня ещё не видела страшным.

— Не хочу видеть.

— И правильно.

Мы допили чай. Я посмотрела на часы — половина одиннадцатого. Мне пора было ехать, а ему — наверное, заниматься своими тёмными делами.

— Мне нужно идти, — сказала я.

— Провожу.

— Не надо. Я сама.

— Я обещал, что никто тебя не тронет. Я держу слово.

— Ты не можешь быть со мной 24/7.

— Могу. И буду.

— Это бред.

— Это забота. — Он встал, надел куртку. — Идём.

Мы вышли из квартиры. Он запер дверь, проверил замок — дважды. Мы спустились по лестнице, вышли во двор. Ночь была холодной, октябрьской. Луна висела низко, жёлтая, как старая монета.

— Юля, — сказал он, когда мы дошли до остановки. — Ты знаешь, что я не умею быть нежным. Я не умею говорить красиво. Но я буду беречь тебя. Это я умею.

Я посмотрела на него. В тусклом свете фонаря его лицо казалось высеченным из камня. Только глаза — живые, серые, глубокие.

— Не надо меня беречь, — ответила я. — Просто… не умирай.

Он кивнул. И мы замолчали.

Подъехал автобус. Я села, он остался на остановке. Когда автобус тронулся, я оглянулась — он стоял и смотрел мне вслед. Руки в карманах, ветер треплет волосы.

«Не влюбляться», — повторила я про себя.

Но сердце стучало громче любых правил.

***

Дома я не могла уснуть. Лежала на диване, смотрела в потолок и перебирала в памяти каждую минуту вечера. Как он взял мою руку. Как сказал про цветок. Как смотрел на меня на остановке.

Я достала телефон. Написала:

«Я добралась. Спасибо за чай»

Ответ пришёл через минуту:

«Спасибо, что согласилась. Спокойной ночи, аптекарша»

«Спокойной ночи, Танк»

Я положила телефон на тумбочку. Повернулась на бок. В голове крутилась одна фраза, которую он процитировал: «Мне нравится, что вы больны не мной».

Я не больна. Правда. Это просто… привыкание. Просто благодарность за мамину жизнь. Просто…

Я не больна.

Но почему тогда внутри так тепло?

***

На следующий день в университете я поймала себя на том, что рисую на полях конспекта не формулы, а цветы. Ромашки. Васильки. Те самые, полевые.

Катя заметила.

— Юлька, ты влюблена, — сказала она без тени сомнения.

— Нет.

— Посмотри на себя. Ты рисуешь цветы. Ты улыбаешься в воздух. Ты трижды за сегодня посмотрела в телефон и улыбнулась. Кто он?

— Никто, — ответила я. — Просто… знакомый.

— Знакомые так не улыбаются. — Катя наклонилась ближе. — Он опасен?

Я подняла на неё глаза.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что у тебя глаза стали другие. Не испуганные, как раньше. А… осторожные. Как у человека, который знает тайну и боится её выдать.

Катя была умной. Слишком умной.

— Никакой тайны нет, — сказала я. — Просто у меня появилась подработка. И я стала меньше уставать.

— Врёшь, — вздохнула Катя. — Но ладно. Когда захочешь рассказать — я здесь.

Я кивнула и вернулась к конспекту. Но цветы на полях не стёрла.

***

В пятницу Танк прислал сообщение: «В воскресенье буду. Свежая рана. Не злись».

Я не злилась. Я уже привыкла. И это было страшнее всего.

Я привыкла к тому, что он приходит ко мне с болью. Привыкла к запаху крови на своих руках. Привыкла к его молчанию, к его редким улыбкам, к тому, как он сжимает зубы, когда я обрабатываю глубокие порезы.

Я привыкла.

И в этой привычке было что-то большее, чем просто работа.

Я боялась назвать это вслух.

Но с каждой перевязкой, с каждым чашкой чая, с каждой его фразой «спокойной ночи» я понимала: правила созданы для того, чтобы их нарушать.

Первое правило: не влюбляться в преступника.

Я уже нарушила.

Оставалось только признаться себе в этом.