Глава 7

После той ночи в заброшенном складе что-то сломалось во мне. Или, наоборот, собралось воедино. Я перестала притворяться. Перестала убеждать себя, что он — просто пациент, просто сделка, просто опасное приключение.

Он стал частью меня. Той частью, которую я прятала от всех, включая себя.

Мы виделись почти каждый день. Он приезжал за мной после пар, отвозил в универ, ждал на скамейке у аптеки, когда я заканчивала смену. Мы пили чай в его убежище, слушали Шопена, читали друг другу вслух. Я перевязывала его раны — старые и новые. Он рассказывал о службе, о предательстве, о том, как учился выживать в мире, где друзья становятся врагами быстрее, чем остывает выстрел.

Я слушала и влюблялась. Вопреки правилам. Вопреки здравому смыслу.

Иногда по ночам, лёжа в своей пустой квартире на девятом этаже, я ловила себя на мысли, что боюсь не его — себя. Своей готовности простить ему всё. Своей тяги к этому опасному, сломанному миру, в который он меня затянул. Раньше я жила по расписанию: учёба, работа, мамины звонки. Теперь моё расписание определял он. Когда придёт, когда позвонит, когда скажет: «Сиди дома, не выходи». И я слушалась. И это пугало меня больше, чем бандиты с битами.

— Ты светишься, — сказала Катя на перемене, разглядывая меня, как насекомое под лупой. — У тебя точно кто-то есть. И это не репетиторство по химии.

— С чего ты взяла? — я покраснела. Катя засмеялась.

— Юль, ты улыбаешься в пустоту. Ты перестала жаловаться на усталость. Ты даже волосы начала укладывать. Колись, кто он?

— Никто, — сказала я. — Просто парень.

— Просто парень не заставляет тебя так сиять. Он богатый? Красивый? Есть машина?

— Есть, — я сдалась под её напором. — Но он не богатый. И не простой.

— В смысле?

— В смысле, у него сложная работа. И сложный характер. Но он... он заботится.

Катя мечтательно закатила глаза.

— Как романтично. Когда познакомишь?

— Никогда, — отрезала я. — Он не из твоей компании.

— Обидно.

— Ничего личного. Просто разные миры.

Катя надулась, но отстала. Я выдохнула.

Разные миры. Это было мягко сказано. Мой мир — это пробирки, учебники, мамины звонки и запах валерианки. Его мир — это кровь, предательство, оружие и постоянная борьба за выживание.

Я балансировала на грани, и мне это нравилось. Слишком нравилось.

***

Среда. Дневная смена в аптеке. Алла Борисовна отпустила меня одну — сказала, что доверяет, а сама ушла по делам. Я расставляла лекарства на полки, перебирала накладные, скучала.

День тянулся медленно. Я думала о нём — о том, как он вчера смотрел на меня, когда я перевязывала ему новую царапину на предплечье. Молча, пристально, как будто пытался запомнить каждую чёрточку моего лица. Я спросила: «Что?» Он ответил: «Ничего. Просто смотрю». И улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только у него одного.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь в пустоту, и тут же одёрнула себя. Веду себя как влюблённая дурочка. А ведь я и есть влюблённая дурочка.

В аптеку зашёл мужчина.

Я подняла голову, приготовила дежурную улыбку:

— Добрый день. Вам что-то подсказать?

Он улыбнулся. Я узнала его не сразу — с тех пор прошло два года, он изменился, возмужал, отпустил бородку. Но глаза — наглые, самоуверенные — остались те же.

— Юлька? — он присвистнул. — Ни фига себе! Ты здесь работаешь?

Я напряглась.

— Костя? — переспросила я, надеясь, что ошибаюсь.

— Она самая. — Он подошёл к прилавку, опёрся на него локтями. — Сколько лет, сколько зим. Ты не изменилась. Всё такая же... правильная.

Костя Белов. Мой бывший однокурсник. Мы учились на первом курсе вместе, пока он не перевёлся на заочку. А потом и вовсе исчез — говорили, что его отчислили за долги. Он был из тех парней, которые нравились всем девушкам: высокий, с накачанными плечами, вечной улыбкой и репутацией бабника.

Я его не любила. Он пытался ухаживать за мной на первом курсе, но я быстро поняла, что он ищет не отношения, а развлечение. Послала. Он обиделся.

— Костя, — сказала я сухо. — Ты за лекарством или просто так?

— И то и другое. — Он оглядел аптеку. — Скучно тут у тебя. Одна, никого. Давно здесь работаешь?

— Почти год.

— А на парах я тебя не вижу. Ты ещё учишься?

— Пятый курс. — Я скрестила руки на груди. — Костя, если тебе ничего не нужно, я занята.

— Вечно ты занятая. — Он не уходил. — Слушай, Юль, а давай как-нибудь встретимся? Выпьем кофе, вспомним старое?

— Нам нечего вспоминать.

— Ну почему же? — он наклонился ближе, и я почувствовала запах дорогого одеколона. — Я тогда был дураком. Не оценил. А теперь посмотрел на тебя — ты выросла, похорошела. Серьёзная стала.

Он говорил комплименты, но я видела его глаза — они бегали. Оценивали аптеку, кассу, мои руки, кольцо на пальце (пустое, просто украшение). Что-то в нём было не так. Слишком навязчивый, слишком сладкий.

— Костя, я серьёзной была всегда. Просто ты не замечал.

— Вот поэтому я и хочу исправиться. — Он положил руку на прилавок, почти касаясь моей. — Давай хотя бы номер телефона. Не для того, чтобы...

— У меня есть парень, — перебила я. — Серьёзный. И он не обрадуется, если узнает, что кто-то меня достаёт.

Костя усмехнулся.

— Парень? Ты? Не верю. Юлька Смирнова — и вдруг парень. Ты же вся в учёбу уходила.

— Люди меняются.

— Ну покажи его. Приведи. — Он не унимался. — Если он правда есть, я отстану. А если нет — тогда давай хотя бы на кофе.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Кто он такой, чтобы проверять меня? Какое право имеет лезть в мою жизнь? Но я сдержалась. Улыбнулась вежливо, холодно.

— Костя, я сказала «нет». Это полное предложение.

— Обижаешь, — он не сдавался. — Я же по-хорошему.

Я хотела ответить что-то резкое, но в этот момент дверь аптеки открылась.

Он вошёл.

Танк. В чёрной куртке, с лицом, не выражающим ничего. Спокойный, собранный, опасный. Он не смотрел на Костю — смотрел на меня. Подошёл к прилавку, встал рядом с моим бывшим однокурсником, но даже не глянул в его сторону.

— Ты не ответила на сообщение, — сказал он мне. Голос ровный, без эмоций. — Я волновался.

— У меня смена, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Телефон в подсобке.

— Я понял. — Он кивнул и только тогда повернулся к Косте. Посмотрел на него. Сверху вниз. Холодно.

Костя съёжился. Я видела, как он сдулся в одно мгновение — плечи опустились, улыбка сползла, взгляд заметался. Танк не сказал ни слова. Просто смотрел. Того взгляда хватило.

— Я... — начал Костя. — Я пойду. Удачи, Юль. — Он быстро вышел, даже не обернувшись.

Дверь закрылась. Тишина.

Танк посмотрел на меня. В его глазах не было злости — только лёд. Тот самый лёд, который я видела в первую ночь, когда он лежал в луже крови и приказывал не кричать.

— Кто это? — спросил он.

— Бывший однокурсник. Никто.

— Он клеил тебя.

— Он просто говорил.

— Он трогал твою руку.

— Не трогал. Положил ладонь на прилавок.

— То же самое.

Я вздохнула. Устало.

— Андрей, это не имеет значения. Я его отшила.

— Ты колебалась.

— Я не колебалась. Я вежливо отказывала.

— Вежливо. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что мне стало обидно. — Ты должна была сказать: «Пошёл вон, козёл». А ты говорила: «У меня есть парень». Это не отказ. Это приглашение поспорить.

— Что? — я не поверила своим ушам. — Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты ревнуешь? — я скрестила руки на груди. — Ты, который запретил мне влюбляться, ревнуешь к какому-то Косте?

— Я не ревную. Я констатирую факт: этот парень тебе не пара. У него глаза бегают. Он из тех, кто будет врать, изменять и использовать. Я таких за версту чую.

— А ты, значит, пара? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — У тебя руки по локоть в крови, ты живёшь в заброшенном складе, у тебя нет будущего, и ты говоришь мне, кто мне пара?

Он замолчал. Его лицо стало каменным.

— Повтори, — сказал он тихо.

— Что повторить? — я не отступала. — Правду? Ты хочешь правду? Ты — бандит, Андрей. Какой бы интеллигентной ни была твоя фиалка, какие бы книги ты ни читал — ты в грязи по уши. И ты пришёл в мою жизнь и перевернул её с ног на голову. А теперь ещё и ревнуешь? К кому? К парню, который просто ляпнул пару комплиментов?

Я кричала. Я не хотела кричать, но слова рвались наружу, как вода из прорванной плотины. Всё, что копилось неделями — страх, неуверенность, гнев на себя за то, что я влюбилась, — всё выплёскивалось на него.

— Я не бандит, — сказал он. Голос дрогнул — впервые с тех пор, как я его знаю.

— А кто? — я повысила голос. — Ты сам сказал: ты делаешь плохие вещи, потому что нет выбора. Но выбор есть всегда! Ты мог бы уехать, спрятаться, начать новую жизнь. Но ты не хочешь. Тебе нравится быть Танком. Тебе нравится, когда тебя боятся. Тебе нравится власть.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал он жёстко.

— А ты не пытаешься объяснить! — я выкрикнула это и почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Ты говоришь: «Не спрашивай». Ты говоришь: «Не лезь». Ты даёшь мне ключ от фальшивой квартиры, а настоящее убежище показываешь только когда я сама приезжаю. Ты не доверяешь мне. Ты просто используешь меня как сиделку.

— Использую? — он шагнул ко мне. — Это я тебя использую? А кто взял мои деньги? Кто согласился на сделку? Кто каждое воскресенье приходит и перевязывает мои раны?

— Потому что мне нужны деньги! — я закричала. — Потому что мама умрёт без операции! Потому что у меня нет выбора, как у тебя!

— Выбор есть всегда, — повторил он мои слова. — Ты могла отказаться.

— А ты мог не приходить в мою аптеку!

Мы замолчали. Тяжело дышали, стоя друг напротив друга. Между нами было меньше метра. Воздух звенел от напряжения. Я видела, как его кадык дёргается, как сжаты челюсти, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край прилавка.

— Уходи, — сказала я тихо. — Пожалуйста. Мне нужно работать.

— Нет, — ответил он. — Не уйду, пока мы не поговорим.

— Мы уже поговорили. Ты услышал моё мнение. Я услышала твоё. Всё.

— Нет, не всё. — Он шагнул ближе. Теперь нас разделяли сантиметры. Я чувствовала его дыхание — горячее, с запахом табака. — Ты сказала, что я тебя использую. Это неправда.

— А что правда?

— Правда в том, что я... — он замолчал, сжал челюсти. — Я не могу без тебя. Ты нужна мне. Не как сиделка. Как... как воздух.

У меня перехватило дыхание.

— Ты нужна мне, — повторил он. — И когда какой-то козёл трогает твою руку, я хочу сломать ему пальцы. Один за другим. Я хочу вышвырнуть его из твоей жизни так, чтобы он даже смотреть в твою сторону боялся.

— Это ревность, — сказала я.

— Это собственничество. — Он положил ладонь на мою щеку. Горячую, шершавую. — Я не умею красиво. Я умею только брать и защищать. Ты — моя. И я никому тебя не отдам.

— Ты не можешь так говорить, — прошептала я. — У нас сделка. Правила.

— К чёрту правила, — сказал он. И поцеловал меня.

Это был не нежный, не романтичный поцелуй. Это был злой поцелуй. Как укус. Он впился в мои губы, грубо, требовательно, как будто хотел доказать что-то — мне, себе, этому миру. Его рука сжала мою щеку, вторая обхватила талию, притягивая к себе.

Я не сопротивлялась. Я не могла. Потому что внутри меня всё горело — злостью, обидой, желанием, страстью, которую я так долго подавляла.

Я ответила. Так же зло. Так же отчаянно. Я вцепилась в его куртку, притянула к себе, впилась в его губы. Мы целовались, как будто хотели убить друг друга. Или спасти.

Вкус крови — его или моей? — смешался со слезами. Я не знала, когда начала плакать. Но он целовал мои слёзы, не останавливаясь, и это было мучительно, невыносимо, прекрасно.

Он отстранился первым. Дышал тяжело, лоб прижат к моему лбу.

— Я не пара тебе, — сказал он хрипло. — Я знаю. Но и этот козёл — не пара. И никто не пара. Потому что я... я не смогу отпустить.

— Андрей...

— Молчи. — Он прижал палец к моим губам. — Не надо слов. Я знаю, что ты думаешь. Что я опасен. Что у меня руки в крови. Что я не дам тебе нормальной жизни.

— Я этого не говорила.

— Ты думала. — Он отстранился, провёл рукой по волосам. — И ты права. Я не дам. Но и не отпущу.

Я стояла, прислонившись к прилавку. Сердце колотилось, губы горели, голова шла кругом. Я смотрела на него и видела не бандита, не Танка — а человека, который боится. Боится потерять единственное, что у него есть. И эта боль в его глазах была сильнее любых слов.

— Ты... ты не имеешь права так говорить, — прошептала я. — Мы договорились. Не влюбляться.

— Слишком поздно, — сказал он. — Я нарушил правила.

Я смотрела на него. На его серые глаза, на шрам над губой, на татуировку на шее. На человека, который был моим пациентом, моим должником, моим... кем?

— Я тоже нарушила, — сказала я тихо.

Он замер.

— Ты...?

— Я влюбилась. В тебя. В этого бандита с фиалкой и Бродским. В того, кто принёс мне полевые цветы и поцеловал как зверь. — Я говорила, и слёзы текли по щекам. — Я влюбилась, дура. И теперь не знаю, что делать.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом взял моё лицо в ладони, большими пальцами вытер слёзы.

— Не плачь, — сказал он. — Я этого не заслуживаю.

— А кто заслуживает?

— Никто. — Он поцеловал меня в лоб. Нежно. Так нежно, что я заплакала ещё сильнее. — Но я постараюсь стать лучше. Ради тебя.

— Ты не сможешь бросить своё дело, — сказала я.

— Не смогу. Не сейчас. — Он прижал меня к себе. Я уткнулась носом в его куртку, вдохнула запах табака и дождя. — Но я сделаю так, чтобы ты была в безопасности. Чтобы никто тебя не тронул. Чтобы ты ни в чём не нуждалась.

— Мне не нужны твои деньги, — сказала я в его грудь.

— А маме нужны.

Я замолчала. Он был прав.

Мы стояли в пустой аптеке, обнявшись, и я чувствовала, как бьётся его сердце. Сильно, ровно. Не сердце бандита — сердце человека, который боится потерять единственное, что у него есть.

— Андрей, — сказала я, отстраняясь.

— Что?

— Больше никогда не ревнуй к прохожим. Я не твоя вещь. Я твоя... я не знаю кто. Но не вещь.

— Моя женщина, — сказал он. — Ты моя женщина. Это не вещь.

Я усмехнулась сквозь слёзы.

— Поэтично.

— Реалистично.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

Ссора утихла. Но осадок остался. Обида, злость, страх — всё это никуда не делось. Оно просто спряталось за поцелуем, за объятиями, за словами, которые мы сказали друг другу.

Оно ждало. Я знала.

Но сейчас, в эту минуту, я была счастлива. Так глупо, так отчаянно счастлива, как не была никогда.

***

Он остался до конца моей смены. Сидел в подсобке, пил чай, ждал. Я слышала, как он ходит туда-сюда — мерный шаг человека, привыкшего ждать. Иногда я заглядывала к нему, мы молча смотрели друг на друга, и этого было достаточно.

Когда я закрыла аптеку, мы вышли вместе.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он.

— Ладно.

Мы сели в его машину. Старую «Тойоту», которая пахла кожей и его одеколоном. Он завёл двигатель, но не тронулся с места.

— Юля, — сказал он, глядя на дорогу. — Ты прости меня. За ревность. За слова. За то, что я не умею иначе.

— Я тоже не умею, — ответила я. — Но мы научимся.

— Научимся, — повторил он.

Он поехал. Молча, сосредоточенно. Я смотрела на его профиль — острый нос, жёсткий подбородок, светлые волосы, выбившиеся из-под шапки. Смотрела и думала: как я могла прожить двадцать лет без него?

— Андрей, — позвала я.

— Мм?

— Тот поцелуй... он был злым.

— Знаю.

— Я хочу ещё. Но не злой. Добрый.

Он повернул голову, посмотрел на меня. В глазах — удивление и тепло.

— Добрый? Я не умею.

— Научишься.

Он свернул к обочине, заглушил двигатель. Повернулся ко мне. Взял моё лицо в ладони — осторожно, как хрупкую вещь.

— Я попробую, — сказал он.

И поцеловал. Нежно. Медленно. Так, что у меня подкосились колени, хотя я сидела.

Это был другой поцелуй. Без боли, без борьбы. Только тепло, только доверие, только обещание.

— Получилось? — спросил он, отстраняясь.

— Почти, — улыбнулась я. — Ещё раз.

Он поцеловал снова. И я поняла, что пропала. Совсем. Бесповоротно.

В машине было темно, тепло, пахло дождём. А за окном моросил октябрьский дождь, и фонари горели жёлтым светом, и весь мир казался далёким и ненастоящим.

Настоящим был только он. И его губы. И его руки, которые дрожали, когда он гладил мои волосы.

— Юля, — прошептал он. — Я люблю тебя.

У меня перехватило дыхание.

— Не надо, — попросила я. — Пожалуйста. Не сейчас.

— Почему?

— Потому что если ты скажешь это сейчас, я поверю. А потом ты исчезнешь или умрёшь, и я не смогу.

— Я не исчезну. — Он взял мою руку, прижал к своей груди. — Чувствуешь? Сердце бьётся. Оно бьётся ради тебя.

— Андрей...

— Я люблю тебя, — повторил он. — И буду говорить это каждый день. Пока ты не перестанешь бояться.

Я заплакала. Снова. Он вытирал мои слёзы, целовал веки, шептал что-то неразборчивое.

Мы просидели в машине час. Потом два. Говорили о всякой ерунде — о том, какое небо было сегодня вечером, о том, что я хочу научиться готовить лазанью, о том, что он в детстве боялся собак. Обычные, человеческие разговоры, которые делали нас ближе, чем любые признания.

Потом он отвёз меня домой, поднялся на девятый этаж, зашёл в квартиру. Мы пили чай, молчали, смотрели друг на друга.

— Ты голоден? — спросила я.

— Нет. Я сыт тобой.

— Опять поэзия.

— Ты плохо на меня влияешь.

Я засмеялась. Он улыбнулся.

В ту ночь он остался. Не для секса — для того, чтобы я не была одна. Мы лежали на диване, обнявшись, и я слушала его дыхание, ровное, спокойное.

— Ты спишь? — спросила я.

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, как мне выбраться из этого дерьма. Ради тебя.

— Не надо ради меня. Надо ради себя.

— Себя я не люблю. А тебя — да.

Я прижалась к нему крепче.

— Научись любить себя. Тогда сможешь любить меня по-настоящему.

— Я умею любить только по-своему.

— Значит, научишься по-моему.

Он усмехнулся в темноте.

— Ты упрямая.

— А ты — нет?

Мы замолчали. За окном шумел дождь. Где-то далеко лаяла собака. А я лежала в его руках и думала о том, что жизнь — странная штука. Ещё месяц назад я была примерной студенткой, которая боялась опоздать на пары. А теперь я люблю бывшего разведчика, который живёт в заброшенном складе и носит кличку Танк.

И мне не страшно. Совсем.

С ним — не страшно.

***

Утром он ушёл рано, пока я спала. Оставил на столе записку:

«Юля. Спасибо за вчера. За ссору. За поцелуи. За слёзы. За то, что ты есть. Я буду лучше. Обещаю. Твой Танк».

Я прочитала, улыбнулась, спрятала записку в ящик стола — туда же, где лежал конверт с деньгами.

Потом набрала его номер.

— Ты не спишь? — спросил он.

— Нет. Ты украл мою подушку. Я без неё не могу.

— Врёшь. Ты спала, прижавшись ко мне. Подушка была не нужна.

— Самовлюблённый.

— Наблюдательный.

Я засмеялась.

— Приезжай сегодня вечером. Я приготовлю ужин. Настоящий, не пельмени.

— Не обещай много.

— Увидишь.

Он приехал. С цветами — снова полевыми. Я поставила их в банку на подоконник, рядом с теми, первыми.

Мы ели пасту с креветками — я разорилась, но оно того стоило. Пили вино — дешёвое, но вкусное. Говорили ни о чём. Смеялись. Целовались — теперь уже не зло, а нежно, с предвкушением.

— Юля, — сказал он, когда мы сидели на диване. — Я хочу, чтобы ты знала. Я не буду врать тебе. Не буду скрывать, что опасно. Но я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности.

— Я знаю.

— И ещё... — он запнулся. — Тот парень, Костя. Я проверил его. Он должен трём людям, у него проблемы с наркотиками. Он искал не тебя — он искал, у кого занять денег. Ты для него была просто вариантом.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть информаторы. — Он посмотрел на меня. — Ты не обиделась?

— Нет. — Я взяла его за руку. — Но в следующий раз, если хочешь что-то узнать — спроси у меня. Не надо проверять людей за моей спиной.

— Договорились.

Мы сидели, смотрели на огни ночного города за окном. Я положила голову ему на плечо. Он обнял меня.

— Страшно? — спросил он.

— Нет. А тебе?

— Мне всегда страшно. Но с тобой — меньше.

— Это потому что я даю тебе валерианку, — усмехнулась я.

— Нет. Потому что ты — моя валерианка. Успокаиваешь лучше любых таблеток.

Я подняла голову, посмотрела на него.

— Ты становишься поэтом.

— Ты плохо на меня влияешь.

— Это хорошо?

— Это лучшее, что со мной случалось.

Он поцеловал меня. Долго, медленно, так, что мир исчез. Остались только его губы, его руки, его дыхание.

В ту ночь мы стали ближе, чем когда-либо. Не только телом — душой.

Я любила его. И он любил меня. И никакие правила, никакие сделки, никакие «не влюбляться» не могли это изменить.

Даже если завтра придёт беда — сегодня у нас есть этот вечер. Этот поцелуй. Эта тишина.

Этого достаточно.