Глава 8

После того вечера, когда мы впервые поцеловались не зло, а нежно, что-то изменилось. Мы перестали притворяться. Перестали играть в «мы просто по сделке». Мы стали парой. Странной, нелепой, опасной — но парой.

Он приходил ко мне почти каждый вечер. Мы пили чай, слушали музыку, читали друг другу вслух. Я перевязывала его раны — их становилось меньше, он стал осторожнее. Или просто везло.

Но самое интересное происходило, когда мы выбирались «в свет».

— Куда хочешь пойти? — спросил он как-то, когда мы сидели на его диване, и я листала ленту в телефоне. — В кино? В ресторан?

Я посмотрела на него с удивлением.

— Ты хочешь пойти в кино? Среди людей?

— А что? Я не кусаюсь. — Он усмехнулся. — Только если попросят.

— Ты боишься, что тебя узнают.

— Боюсь, что узнают тебя. Рядом со мной. — Он взял мою руку. — Поэтому я спросил. Может, ты хочешь куда-то, где нет толпы.

Я задумалась.

— А ты что любишь? Кроме читать книжки и поливать фиалку?

Он помолчал.

— Стрелять люблю.

— Что, прости?

— Стрелять. Из пистолета, из автомата. Это успокаивает. — Он посмотрел на меня. — Хочешь, покажу?

Я должна была испугаться. Нормальная девушка испугалась бы. Но я была Юлей, которая сунула валерианку в рот раненому бандиту. Я кивнула.

— Покажи.

***

Стрельбище находилось за городом, в старом заброшенном цехе. Там не было табличек, не было охраны — только бетонные стены, мишени, нарисованные краской на листах фанеры, и запах пороха, въевшийся в стены.

— Это частное место, — сказал он, открывая тяжёлую дверь. — Моё. Никто сюда не ходит.

— У тебя есть своё стрельбище? — я не скрывала удивления.

— У меня есть кое-что от прошлой жизни. — Он включил свет. Тусклые лампы зажглись под потолком, осветили длинный коридор, который заканчивался просторным залом. — Не спрашивай, откуда.

— Не спрашиваю.

Он достал из кейса пистолет. Чёрный, тяжёлый, с глубокими насечками на рукоятке.

— Вальтер, — сказал он, видя мой взгляд. — Надёжный. Не подводит.

— Ты всегда носишь оружие?

— Почти всегда. — Он протянул пистолет мне. — Хочешь попробовать?

Я взяла. Оружие оказалось тяжелее, чем я думала. Ладонь скользила по холодному металлу. Мне казалось, что пистолет вот-вот выпадет, но Андрей тут же поддержал мои руки.

— Не бойся, — сказал он, вставая за спину. — Предохранитель включён. Я покажу, как держать.

Он взял мои руки в свои, поправил хват. Его пальцы были твёрдыми, уверенными. Он прижался грудью к моей спине, и я почувствовала тепло его тела. Запах — табак, мята, чистое бельё. Я закрыла глаза на секунду, чтобы запомнить это ощущение.

— Смотри на мишень. Не на ствол, на точку, куда хочешь попасть. Дыши ровно. На выдохе — жми на спуск.

— Я боюсь, — призналась я.

— Не бойся. Я рядом.

Я выдохнула. Нажала.

Грохот выстрела ударил по ушам, руку дёрнуло вверх. Я чуть не выронила пистолет — он успел перехватить, придержал.

— Попала? — спросила я, зажмурившись.

Он рассмеялся. Впервые я слышала, чтобы он смеялся так — открыто, искренне, даже мальчишески.

— В молоко. Но для первого раза — неплохо. Держать будешь крепче.

— Не смешно, — я открыла глаза. — У меня уши заложило.

— Пройдёт. — Он взял пистолет, проверил мишень. — Давай ещё. Я поддержу.

Мы стреляли час. Я сделала десяток выстрелов, из которых только один попал в край мишени. Он стрелял между делом, показывая класс: пули ложились точно в центр, одну за одной, без колебаний. Я смотрела на его руки — они не дрожали, движения были отточенными, почти хирургическими.

— У тебя талант, — сказал он, когда я опустила пистолет. — Руки не трясутся. Глаз хороший.

— У меня руки трясутся, — ответила я, пряча ладони в карманы.

— Но ты не бросила. Не сказала «не хочу». Ты продолжила. Это важно.

— Для чего?

— Для жизни. — Он убрал пистолет в кейс. — Ты умеешь не сдаваться. Я это понял в первый же день.

— Я просто упрямая.

— Упрямство — это половина успеха. Вторая половина — умение вовремя выпить валерианку.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.

Стрельбище не стало для меня любимым местом, но я поняла его. Ему нужно было ощущение контроля. Над оружием, над ситуацией, над своей жизнью, которая постоянно пыталась выйти из-под контроля.

— Спасибо, — сказала я, когда мы вышли на улицу. — Я никогда не думала, что буду стрелять из пистолета.

— Теперь ты будешь делать это чаще.

— Зачем?

— Чтобы научиться защищать себя. На случай, если меня не окажется рядом.

Я промолчала. Мысль о том, что его может не оказаться рядом, была слишком страшной. Я сжала его руку крепче, и он ответил тем же.

По дороге домой мы почти не говорили. Ехали по тёмному шоссе, за окном мелькали редкие фонари. Я смотрела на его профиль, освещённый приборами, и думала о том, как быстро я привыкла к нему. К его молчанию, к его дыханию, к тому, что он рядом.

— Ты чего такая задумчивая? — спросил он, не поворачивая головы.

— Думаю о том, что мы странная пара. Ты — со своим пистолетом, я — с валерианкой.

— Самая лучшая пара, — сказал он. — Потому что мы дополняем друг друга. Ты успокаиваешь меня, я защищаю тебя. Равновесие.

— Ты философ, — усмехнулась я.

— Ты меня такой сделала.

Он свернул к моему дому, заглушил двигатель. Мы сидели в машине, смотрели на подъезд.

— Зайдёшь? — спросила я.

— Не сегодня. Дела. — Он повернулся ко мне, провёл пальцем по моей щеке. — Но завтра вечером у меня для тебя кое-что есть.

— Что?

— Сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы.

— Этот тебе понравится. — Он поцеловал меня в лоб. — Спокойной ночи, Юля.

— Спокойной ночи, Андрей.

Я вышла из машины, поднялась на девятый этаж. Уже в квартире подошла к окну — он всё ещё стоял внизу, смотрел на мои окна. Я помахала. Он зажёг фары на секунду и уехал.

***

Через два дня он пригласил меня на ночной пикник.

— На крыше, — сказал он загадочно. — Ты любишь высоту?

— Не знаю. Я не поднималась выше девятого этажа.

— Значит, сегодня узнаешь.

Мы поднялись на крышу его заброшенного склада. Я боялась лестниц, ржавых перил и темноты, но он держал меня за руку, и страх отступал. Наверху было ветрено, но он прикрыл меня своей курткой.

— Смотри под ноги, — предупредил он. — Здесь есть трещины.

Я осторожно ступала по бетонной крошке. А потом мы вышли на открытое пространство — и я замерла.

На крыше был расстелен плед. Рядом — термос с чаем, бутерброды, яблоки, даже маленький кусочек шоколада. И свечи в стеклянных банках — они мерцали, создавая маленький уютный островок среди бетона и ночного неба. Ветер не задувал их — банки защищали.

— Ты подготовился, — сказала я, садясь на плед.

— Я умею сюрпризы. — Он сел рядом, зажёг ещё одну свечу. — Смотри.

Я подняла голову.

Город внизу горел огнями — жёлтыми, белыми, красными. Дома казались игрушечными, машины — жучками, люди — точками, которые не различить. А над всем этим — небо. Чёрное, бесконечное, усыпанное звёздами. Я никогда не видела столько звёзд — в городе их забивает свет, а здесь, на окраине, они были видны все.

— Красиво, — выдохнула я.

— Давно хотел тебе показать. — Он налил чай в кружки. — Здесь я прячусь, когда не могу уснуть. Или когда нужно подумать.

— О чём ты думаешь?

— О разном. О прошлом. О будущем. О тебе.

Я взяла кружку, согрела ладони. Чай был с мятой — он запомнил, что я люблю.

— Расскажи, чего ты боишься, — попросила я.

Он помолчал. Сделал глоток, поставил кружку на плед.

— Ты правда хочешь знать?

— Правда.

Он посмотрел на звёзды. Я ждала.

— Я не боюсь смерти, — сказал он наконец. — Звучит пафосно, но это так. Я видел смерть много раз. Свою — тоже, когда лежал в луже крови, а ты надо мной склонилась. Я не боялся умереть. Мне было обидно, что всё закончится так глупо. Что я не успел ничего сделать. Что не успел...

— Что не успел? — спросила я, когда он замолчал.

— Не успел тебя узнать. — Он повернулся ко мне. — Представляешь? Я лежал там, на асфальте, и думал: «Какая дурацкая ирония — умереть в тот момент, когда встретил человека, который не побоялся ко мне подойти».

У меня перехватило дыхание.

— А сейчас? Чего ты боишься сейчас?

Он посмотрел мне в глаза. В свете свечей его лицо было мягким, почти уязвимым.

— Я боюсь потерять тебя, — сказал он. — Это единственное, что заставляет меня просыпаться по ночам в холодном поту. Что с тобой что-то случится. Что я не успею. Что мои враги узнают о тебе и...

Он замолчал, сжал челюсти.

— Я не боюсь пуль. Я боюсь, что пуля попадёт в тебя.

Я положила ладонь на его руку.

— Андрей, со мной всё будет хорошо.

— Ты не можешь этого знать.

— Но я верю. — Я сжала его пальцы. — А если ты будешь постоянно бояться, то перестанешь жить. А мне нужен живой Андрей. Не тень, не Танк, не солдат, который ждёт удара. А просто человек, который ест мои пельмени и читает мне Бродского.

Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— Ты требуешь невозможного.

— Я требую, чтобы ты был счастлив. Хотя бы иногда.

— С тобой я счастлив всегда. — Он убрал прядь волос с моего лица. — Вот поэтому и боюсь. Слишком много счастья для одного человека. Вселенная не любит равновесия. Она забирает.

— Тогда мы не дадим ей забрать, — сказала я. — Давай я дам тебе валерианку.

Он рассмеялся — уже легче.

— Давай.

Я достала из кармана пузырёк — всегда носила с собой — и протянула ему. Он взял, высыпал на ладонь одну таблетку, положил под язык.

— Смешно, — сказал он. — Бандит, который пьёт валерианку от страха.

— Ты не бандит, — поправила я. — Ты человек, который боится потерять любимую. Это нормально.

— Нормально? — он покачал головой. — В моём мире нормально — не иметь никого, кого можно потерять.

— Твой мир — дерьмо. — Я сказала это жёстко. — Извини, но так и есть. Ты заслуживаешь нормальной жизни. С человеком, который тебя любит. Который будет рядом. Который не боится твоих страхов.

— Ты не боишься моих страхов?

— Нет. Я боюсь, что ты будешь за меня бояться настолько, что перестанешь жить.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты мудрая, — сказал он. — Для своих лет.

— Я много читаю. И мама научила.

— Твоя мама — святая.

— Моя мама — просто мама.

Мы замолчали. Свечи потрескивали. Внизу шумел город — далёкий, почти нереальный. А здесь, на крыше, было тихо, как в космосе. Я смотрела на звёзды и думала о том, что эти же звёзды видит сейчас моя мама в своей больнице. И где-то там, возможно, смотрит на них и надеется на лучшее.

— О чём задумалась? — спросил он.

— О маме. О том, что она меня очень любит. И если бы узнала, чем я занимаюсь...

— Не узнает, — перебил он. — Я сделаю так, чтобы не узнала.

— Это не в твоих силах. Рано или поздно правда выходит наружу.

— Тогда мы к этому подготовимся. — Он взял мою руку. — Я не позволю, чтобы твоя мама пострадала. Ни от правды, ни от чего-то ещё.

— Ты не можешь обещать такие вещи.

— Могу. — Он посмотрел мне в глаза. — Я отвечаю за свои слова.

Я хотела возразить, но передумала. Пусть обещает. Пусть верит. Это даёт ему силы.

— Юля, — сказал он.

— Мм?

— Можно я... — он запнулся. — Можно я положу голову тебе на колени?

Я не ожидала. Сердце пропустило удар.

— Конечно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он лёг на плед, положил голову мне на колени. Закрыл глаза. Я смотрела на него сверху — на его светлые волосы, на шрам над бровью, на татуировку на шее. Он выглядел уставшим. И беззащитным. Таким, каким его никто не видел — только я.

Я провела рукой по его волосам. Мягко, как мама гладила меня в детстве. Он вздохнул — глубоко, расслабленно.

— Хорошо, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как хорошо.

— Расскажи, — попросила я.

— Я забыл, что такое — чужое тепло. Не то, когда к тебе прикасаются с оружием или с требованием. А просто — человеку не холодно. Человеку хорошо. Я забыл. А теперь вспомнил.

— Это валерианка действует, — усмехнулась я.

— Нет. Это ты действуешь.

Он открыл глаза, посмотрел на меня снизу вверх. В его взгляде не было стали — только тихая благодарность и что-то ещё, что я не решалась назвать.

— Ты знаешь, что я никогда не буду нормальным? — сказал он. — Я всегда буду проверять двери по ночам. Всегда буду носить оружие. Всегда буду просыпаться от любого шороха. Я не смогу быть мужем, который приносит тапочки и смотрит футбол по выходным.

— Я и не прошу, — сказала я. — Я прошу, чтобы ты был собой. И чтобы не умирал.

— Это я могу попробовать. — Он закрыл глаза. — При твоей валерианке — точно могу.

Я гладила его по волосам, и он медленно засыпал. На моих коленях. На крыше заброшенного склада. Под звёздами, которые видели столько же, сколько и он.

Я думала о том, как мало нужно человеку для счастья. Не миллионы, не власть, не оружие. А просто — чьи-то руки, которые гладят по голове. Чьи-то колени, на которые можно положить уставшую голову. Чей-то голос, который шепчет: «Я рядом».

— Андрей, — позвала я тихо.

— Мм? — он уже был на грани сна.

— Ты не потеряешь меня. Я не дам.

Он улыбнулся во сне.

Я смотрела на него и понимала: это любовь. Не та, которую показывают в кино — с громкими признаниями и побегами под дождём. А настоящая — тихая, глубокая, как ночное небо над нами. Которая не требует слов. Которая просто есть.

Я полюбила его не за то, что он сильный. А за то, что он слабый. Со мной. Рядом со мной он мог позволить себе быть слабым. И это было дороже любых слов.

***

Мы просидели на крыше до рассвета. Он заснул, а я не спала — смотрела на звёзды, на город, на его лицо. В какой-то момент я достала телефон, сделала фотографию. Не его — небо. Звёзды. Чтобы запомнить этот момент. А потом ещё одну — его руку, лежащую на пледе. Сильную, шрамовитую, но такую спокойную.

Когда небо начало светлеть, он проснулся.

— Ты не спала? — спросил он хрипло.

— Смотрела на тебя.

— Креп. Я бы на твоём месте тоже не спал. Такая красота.

— Самовлюблённый, — усмехнулась я.

— Наблюдательный.

Он сел, потёр лицо руками. Зевнул — по-детски, совсем не по-бандитски.

— Мне пора. Дела.

— Уже? — я не скрывала разочарования.

— Уже. — Он поцеловал меня в висок. — Но я вернусь. Сегодня вечером. Хорошо?

— Хорошо.

Он собрал плед, потушил свечи, убрал термос. Мы спустились вниз. Он проводил меня до выхода, поцеловал на прощание — коротко, но тепло.

— Береги себя, — сказал он.

— Ты тоже.

Он ушёл. Я осталась одна на улице, смотрела на серое утреннее небо и улыбалась. В кармане лежал пустой пузырёк из-под валерианки — он высыпал последнюю таблетку. Я покрутила его в пальцах и подумала: «Ему больше не понадобится. У него есть я».

***

В тот же вечер он пришёл снова. Без цветов — с бутылкой вина и пакетом фруктов.

— Ты решил стать романтиком? — спросила я, открывая дверь.

— Решил попробовать. Получается?

— Пока не очень. Вино дешёвое, фрукты мятые.

— Зато от души.

Мы сидели на кухне, пили вино, ели яблоки. Он рассказывал о том, как в детстве лазил по деревьям и разбил коленку, а бабушка лечила его зелёнкой, но попадала не в рану, а вокруг.

— Ты всегда был таким неуклюжим? — спросила я.

— Всегда. Но потом научился падать так, чтобы не больно.

— И как?

— Надо расслабиться. Не сопротивляться. Принять, что ты упадёшь. И тогда боль будет меньше.

— Это метафора?

— Это жизненный опыт. — Он отпил вино. — Я много падал. В прямом и переносном смысле. Но каждый раз вставал. Потому что знал: если не встану — умру.

— А сейчас? Зачем ты встаёшь?

Он посмотрел на меня.

— Ради тебя.

Я покраснела. Снова.

— Ты говоришь это слишком часто.

— Потому что это правда.

Мы замолчали. Я смотрела на его руки — большие, шершавые, которые умели держать пистолет и гладить мои волосы с одинаковой нежностью. Я взяла одну из них, переплела пальцы.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Я тоже боюсь. Не за себя — за тебя.

— Не надо. Я живучий.

— Ты сам говорил, что страх иррациональный.

Он усмехнулся.

— Ты используешь мои слова против меня.

— Это называется диалог.

Он взял мою руку, поцеловал пальцы. Один за другим. Я смотрела, как его губы касаются моей кожи, и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказал он. — Но сегодня я здесь. С тобой. Этого достаточно?

— Достаточно, — прошептала я.

Он поцеловал меня в губы. Нежно, медленно, как тогда в машине. Я закрыла глаза и растворилась в этом поцелуе.

***

Ночью мы лежали на диване, обнявшись. Он снова положил голову мне на колени, и я гладила его по волосам. Это становилось нашим ритуалом — его голова на моих коленях, мои пальцы в его волосах, тишина, в которой мы оба могли быть собой.

— Расскажи что-нибудь, — попросил он.

— Что рассказать?

— Что угодно. Про твою жизнь до меня. Про то, какой ты была в школе. Про мечты.

— Я мечтала стать учёным. Сделать открытие. Получить Нобелевскую премию. — Я усмехнулась. — Глупо, да?

— Нет. Умные мечты.

— А ты о чём мечтал?

— Я не мечтал. Я выживал. — Он помолчал. — Но одно желание у меня было. Найти человека, которому я буду нужен не как Танк. А просто как Андрей.

— Нашёл?

Он поднял голову, посмотрел на меня.

— Нашёл.

Я наклонилась, поцеловала его в лоб.

— Не уходи, — попросила я.

— Никуда не уйду. — Он снова положил голову мне на колени. — Останусь здесь. Навсегда. Если ты позволишь.

— Позволяю.

Он закрыл глаза. Я продолжала гладить его волосы. Слушала его дыхание — ровное, спокойное. В окно светила луна. За стеной кто-то включил музыку — тихую, далёкую. А я сидела, смотрела на любимого человека и думала о том, что счастье — это не когда всё идеально. Счастье — когда ты можешь положить голову на колени тому, кто не предаст. И он кладёт. И ты гладишь его по волосам. И тишина такая, что слышно, как бьются два сердца в унисон.

Я вспомнила первую ночь, когда он лежал в луже крови, а я сунула ему в рот валерианку. Кто бы мне тогда сказал, что этот человек будет лежать на моих коленях и засыпать под мои прикосновения. Кто бы сказал, что я полюблю его. Кто бы сказал, что он полюбит меня.

Жизнь — странная штука. Она даёт тебе ровно то, что ты не ищешь. И забирает то, что ты считаешь своим.

Я не знала, сколько нам отмерено. Может, дни. Может, годы. Может, всего одна эта ночь. Но я решила: я буду ценить каждую минуту. Каждый вздох. Каждое движение его пальцев.

Я гладила его по голове и шептала:

— Спи, мой Танк. Я рядом.

Он улыбнулся во сне.

***

Утром я проснулась одна. На столе — записка:

«Юля. Спасибо за эту ночь. За крышу, за звёзды, за то, что гладила меня по голове. Я не заслуживаю такого счастья, но я его приму. И постараюсь стать лучше. Не ради себя — ради тебя. Твой Танк».

Я улыбнулась, спрятала записку в ящик — туда, где лежали остальные. Потом встала, пошла на кухню, поставила чайник. Решила: сегодня я испеку пирог. С яблоками. Как обещала.

Пока тесто подходило, я набрала его номер.

— Ты не спишь? — спросила я.

— Нет. Думаю о тебе.

— Я тоже о тебе.

— Это взаимно, — сказал он. — И это прекрасно.

— Андрей, — я помолчала. — Ты забыл свой пузырёк валерианки. На подоконнике.

— Оставь себе. На случай, если ты будешь нервничать без меня.

— Я не нервничаю.

— А зря. Я планирую быть рядом всегда. Это повод для нервов.

Я засмеялась.

— Ты невыносим.

— Ты тоже. — Он помолчал. — Юля, я люблю тебя.

— Я знаю. — Я помолчала. — И я тебя.

— Скажи.

— Что?

— Скажи, что любишь. Я хочу услышать.

Я закрыла глаза.

— Я люблю тебя, Андрей. Люблю. Несмотря на всё. Вопреки всему.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Это лучшее, что я слышал в своей жизни.

— Приезжай сегодня. Я испеку пирог.

— С яблоками?

— С яблоками.

— Я приеду.

Он сбросил звонок. Я сидела на кухне, смотрела на пустой пузырёк из-под валерианки и улыбалась.

Вчера на крыше, когда он положил голову мне на колени, я поняла: я не просто люблю его. Я хочу быть с ним. Всегда. Несмотря на опасность, на его прошлое, на его «дело». Потому что он — не Танк. Он — Андрей. Мой Андрей.

И валерианка ему больше не нужна. У него есть я.

А я — лучше любых таблеток.