Глава 5

На пятый день он разбудил меня в семь утра.

Не стуком в дверь — я услышала шаги в коридоре, потом скрип половицы прямо у моей комнаты. Я уже не спала — лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и считала минуты до рассвета. За последние дни я разучилась спать по-настоящему — сон приходил урывками, чуткий, поверхностный, полный обрывков кошмаров, в которых я бежала по коридору без конца.

— Одевайся тепло, — сказал он из-за двери. — Через час выезжаем.

Я села на кровати, спустила ноги на пол. За окном было темно — февральское утро не спешило вступать в свои права. Снег падал редкими, ленивыми хлопьями.

— Куда мы едем? — спросила я, но ответа не получила. Его шаги уже удалялись в сторону лестницы.

Я оделась в то, что нашла в шкафу: тёплые джинсы, свитер с высоким горлом, ботинки на плоской подошве. Волосы собрала в тугой пучок — чтобы не мешали. Я не знала, куда мы едем, но интуиция подсказывала: сегодня будет что-то, что потребует концентрации. И, возможно, мужества.

Завтракали молча. Он ел яичницу с беконом, пил чёрный кофе. Я выдавила из себя тост с джемом — кусок не лез в горло, но я заставила себя. Он сказал «ешь» — я ела. За пять дней я усвоила главное правило: с ним не спорят, но и не раболепствуют. Он уважает тех, кто выполняет, но не ломается.

— Ты когда-нибудь держала оружие? — спросил он, не поднимая глаз от тарелки.

У меня внутри всё оборвалось. Сердце сделало кульбит и замерло где-то в горле.

— Нет, — сказала я. — Никогда.

Я ждала, что он скажет что-то вроде «пора научиться» или «в моём мире без этого никуда». Но он просто кивнул, будто ожидал этого ответа, и продолжил жевать.

— Сегодня научишься.

— Зачем? — спросила я. Голос дрогнул — я не могла это контролировать.

Он поднял глаза. Ледяные, спокойные. В них не было жестокости — только холодная, абсолютная уверенность.

— Потому что если что-то случится — а в моём мире всегда что-то случается — ты должна уметь защитить себя. И сына.

Я замолчала. Он сказал «сына». Он думает о Максиме. Он думает о том, что меня могут втянуть в его войну. Или уже втянули — с того момента, как я переступила порог его офиса.

— Я не хочу стрелять, — сказала я тихо. Стыдливо, как ребёнок, который признаётся в трусости.

— Никто не хочет, — сказал он. — Но иногда это единственный способ остаться в живых. Доедай. Выезжаем через десять минут.

Он встал, убрал свою тарелку в посудомойку, вышел. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как страх смешивается с чем-то ещё — с острым, почти болезненным любопытством. Кто он на самом деле? И почему меня не отпускает мысль, что за этой ледяной маской скрывается кто-то другой?

***

Машина была другой — не чёрный джип, а серый внедорожник, без опознавательных знаков. За рулём — водитель, которого я видела впервые: молодой парень с короткой стрижкой и внимательными глазами, которые всё время смотрели в зеркала. На заднем сиденье — он и я. Рядом. Ближе, чем обычно.

Я смотрела в окно на мелькающие деревья, на снег, на серое небо. Мы ехали около часа — по трассе, потом по просёлочной дороге, потом через лес. Я не знала, где мы. Не знала, куда едем. Может быть, он везёт меня в место, откуда я не вернусь.

Но эта мысль уже не вызывала паники. Странно — за пять дней я привыкла к нему. Не к его присутствию — к его отсутствию угрозы. Он не кричал, не бил, не трогал. Он просто был. Огромный, молчаливый, опасный — но какой-то… правильный. Что бы это ни значило.

Я украдкой посмотрела на него. Он сидел, откинувшись на сиденье, закрыв глаза. Ресницы — длинные, тёмные — отбрасывали тени на скулы. На правой руке, на запястье, я заметила шрам — старый, белый, похожий на след от ножа. Я смотрела на этот шрам и думала о том, сколько их у него — невидимых, под одеждой. Сколько раз его резали, стреляли в него, пытались убить. И он всё равно здесь. Живой. Сильный. Несломленный.

— Боишься? — спросил он, не открывая глаз.

Я вздрогнула — не ожидала, что он заметит мой взгляд.

— Да, — честно сказала я.

Он открыл глаза, повернул голову ко мне. Его лицо было расслабленным — без обычной маски напряжения.

— Это нормально, — сказал он. — Тот, кто не боится оружия, рано или поздно прострелит себе ногу. Или кому-нибудь ещё.

Я не знала, шутит он или нет. Судя по лицу — нет. Он вообще не умел шутить. Но в уголках его губ мне почудилось что-то — не улыбка, а её тень.

— Вы когда-нибудь боялись? — спросила я.

Вопрос вырвался сам собой. Я тут же пожалела о нём — кто я такая, чтобы спрашивать Зверя о его страхах?

Он посмотрел на меня долго. Так долго, что я начала считать удары сердца. Восемь, девять, десять.

— Каждый день, — сказал он наконец. — Иначе давно был бы мёртв.

Он отвернулся к окну, и разговор был закончен.

Машина остановилась у железных ворот. Охранник — в камуфляже, с автоматом — заглянул в окно, кивнул, и ворота открылись. Мы въехали на территорию. Длинное серое здание, похожее на склад. Вышки по углам. Камеры. Люди в чёрном с оружием наперевес. Воздух здесь был другим — плотным, напряжённым, как перед грозой.

— Что это за место? — спросила я.

— Тир, — сказал он. — Мой.

***

Внутри было холодно и пахло порохом.

Этот запах я запомню навсегда — резкий, горький, въедающийся в ноздри. Запах смерти, который почему-то ассоциировался у меня с мужским одеколоном и железом.

Длинный коридор, бетонные стены, лампы дневного света. Мы прошли мимо нескольких дверей — за одной я услышала выстрелы, глухие, ритмичные. За другой — мужские голоса, смех. Моё сердце пропустило удар.

Он открыл последнюю дверь, пропустил меня вперёд. Жест был почти галантным — рука на дверной ручке, лёгкий кивок. Я вошла, чувствуя его спиной.

Комната была небольшой — метров двадцать. В дальней стене — мишени: бумажные круги с чёрными яблоками. На столике у стены — несколько пистолетов, наушники, очки. Пол — бетонный, с тёмными пятнами, которые я предпочла не рассматривать.

— Выбирай, — сказал он, кивнув на оружие.

Я подошла к столику. Пистолеты лежали ровными рядами — чёрные, блестящие, холодные. Я не знала, чем один отличается от другого. Не знала, как их заряжать. Не знала, за какую часть браться. Они выглядели как орудия убийства — потому что ими и были.

— Я не умею, — сказала я. — Я даже не знаю, как…

— Я научу, — перебил он.

Он подошёл к столику, взял один пистолет — небольшой, лёгкий на вид. Повертел в руках, проверил что-то, передёрнул затвор. Движения были отточенными, автоматическими — как у пианиста, который берёт первые аккорды.

— Это «Глок-19». Самый распространённый. Простой, надёжный. Для начинающих — самое то.

Он протянул пистолет мне. Я взяла — руки дрожали. Оружие оказалось тяжелее, чем я думала. Металл был холодным, пахло маслом и чем-то кислым — может быть, пороховой гарью.

— Держи двумя руками, — сказал он, вставая рядом. — Основная рука — та, которой ты пишешь. Вторая — снизу, поддерживает.

Я попыталась сделать, как он сказал. Пистолет ходил ходуном, дуло смотрело то в потолок, то в пол. Мои пальцы скользили по холодному металлу, не находя правильного положения.

— Не направляй на людей, — сказал он спокойно. — Даже если он не заряжен. Это привычка. Она должна стать рефлексом.

— Здесь нет людей, — сказала я.

— Я здесь, — сказал он.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — без улыбки, но без угрозы. В его взгляде было что-то, чего я не могла прочитать.

— Я не буду в тебя стрелять, — сказал он. — Но ты должна привыкнуть, что оружие — это не игрушка. Это продолжение твоей руки. Твоей воли. Твоей защиты.

Он надел наушники, протянул вторую пару мне. Я надела — мир стал тихим, приглушённым. Собственное дыхание стало громким, как ветер в пещере.

— Смотри на мишень, — сказал он, и его голос доносился будто издалека. — Не на прицел. На точку, куда хочешь попасть. Руки не напрягай — иначе устанешь после первого же выстрела.

Я подняла пистолет, прицелилась в чёрный круг. Руки тряслись. Дуло ходило из стороны в сторону, как маятник. Я сжимала рукоятку так сильно, что побелели костяшки.

— Выдохни, — сказал он. — И на половинном выдохе нажимай на спуск. Плавно. Не дёргай.

Я выдохнула. Нажала.

Грохот был оглушительным — даже через наушники. Пистолет дёрнулся в руках, чуть не вылетел. Я зажмурилась, отшатнулась, ударилась спиной о его грудь — он стоял ближе, чем я думала.

— Открывай глаза, — услышала я его голос.

Я открыла. Посмотрела на мишень. Пуля ушла в молоко — даже не задела бумагу. Чёрный круг остался нетронутым, насмешливо-белым.

— Ничего, — сказал он. — Первый раз у всех так.

Я опустила пистолет, посмотрела на него. Он стоял в метре от меня, сложив руки на груди. На его лице не было разочарования — только терпение.

— Ещё раз, — сказал он.

***

Я подняла пистолет снова. Руки тряслись сильнее, чем в первый раз. Ладони вспотели, пальцы скользили по рукоятке. Я боялась выстрела — этого грохота, этой отдачи, этого ощущения, что в моих руках смерть.

— Я не могу, — сказала я.

— Можешь, — сказал он.

— Я не хочу.

— Твоему сыну будет легче, если ты не захочешь?

Я замерла.

Он играл грязно. Использовал Максима как рычаг. Но он был прав — если когда-нибудь настанет момент, когда мне придётся защищать себя или сына, «не хочу» не будет аргументом. Враги не спрашивают, хочешь ли ты стрелять. Они просто стреляют первыми.

Я подумала о Максиме. О его улыбке без двух передних зубов. О его кашле, который разрывал мне сердце. О том, как он спросил: «А если я умру?».

Нет. Никто не тронет моего сына. Никогда.

Я подняла пистолет. Прицелилась. Выдохнула. Нажала.

Снова грохот. Снова отдача. Но на этот раз я не закрыла глаза. Я смотрела на мишень — и видела, как пуля вошла в бумагу. Не в яблочко — далеко от центра, на уровне цифры «семь» по часовой стрелке, — но хотя бы в круг.

— Лучше, — сказал он. — Но руку опускаешь. Держи выше.

Я опустила пистолет, повернулась к нему.

— Покажи, — сказала я.

Он поднял бровь. В его глазах мелькнуло удивление — может быть, впервые за всё время нашего знакомства.

— Как правильно, — сказала я. — Покажи.

Он молчал секунду. Потом подошёл к столику, взял точно такой же пистолет, встал на моё место. Поднял оружие — легко, будто это была не смертельная машина, а продолжение его тела, ещё одна рука, ещё один палец.

Выстрел.

Пуля вошла точно в центр яблочка. Идеально. Хирургически.

Второй выстрел — туда же. Третья пуля легла в ту же дыру — я видела, как бумага вокруг неё почернела от копоти.

Я смотрела на него — на его спину, на его руки, на то, как он держит пистолет. Он двигался плавно, экономно, без лишних движений. Каждый жест был выверен, каждая поза — совершенна. Это было не просто умение стрелять. Это было искусство. Опасное, смертельное, завораживающее.

Он был опасен. Он был смертелен. И он был… красивым.

Я поймала себя на этой мысли и испугалась. Не его — себя. Потому что в этом «красивым» не было ничего эстетического. Это было первобытное, животное «красивым» — как хищник красив перед прыжком. Как тигр красив в своей силе.

«Я не должна чувствовать это к такому, как он», — подумала я. Но мысль пришла слишком поздно. Чувство уже было здесь. Маленькое, запретное, пугающее. Оно росло где-то в солнечном сплетении — тёплое, липкое, опасное.

— Видела? — спросил он, опуская пистолет.

— Да, — сказала я. Голос охрип, будто я пробежала километр.

— Теперь ты.

***

Я подошла к линии огня. Подняла пистолет. Прицелилась.

Руки тряслись. Не от страха — от того, что он стоял рядом. Близко. Так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь свитер. Он пах деревом, табаком и чем-то ещё — может быть, кожей или морозным воздухом.

— Расслабь плечи, — сказал он. — Ты вся зажата.

Я попыталась расслабиться. Не получилось. Плечи были каменными, шея — одеревеневшей.

Он вздохнул — не раздражённо, а терпеливо. Как учитель, который в сотый раз объясняет одно и то же.

— Можно?

Я не поняла, что он имеет в виду. Но не успела спросить — он встал за моей спиной.

Я замерла.

Он был огромным — я чувствовала его грудь за своей спиной, его дыхание на своей макушке. Его руки — горячие, сильные — легли на мои. Пальцы переплелись с моими, поправили хват.

— Не сжимай так сильно, — сказал он. — Держи уверенно, но без напряжения. Оружие — не враг. Оно твой инструмент.

Его голос звучал прямо над ухом — низкий, спокойный, вибрирующий. Я чувствовала вибрацию его грудной клетки, когда он говорил. Волосы на моей шее шевелились от его дыхания.

— Смотри на мишень, — сказал он. — Не на прицел. На точку.

Я смотрела на чёрный круг, но не видела его. Всё моё внимание было там — на его руках, на его теле, на его дыхании. На том, как его бёдра касались моих. На том, как его грудь прижималась к моей спине.

— Выдохни, — сказал он.

Я выдохнула. Дрожащий, прерывистый выдох.

— И нажимай.

Я нажала.

Выстрел. Пистолет дёрнулся, но его руки держали мои крепко — оружие не ушло в сторону. Я смотрела на мишень. Пуля вошла близко к центру. Ближе, чем все мои предыдущие. На уровне восьмёрки.

— Хорошо, — сказал он. — Ещё раз.

Он не убирал руки. Мы сделали ещё три выстрела — каждый раз он поправлял мои пальцы, корректировал прицел, дышал мне в макушку. Его голос звучал в моей голове, как далёкий гром.

Я перестала дрожать. Не от того, что привыкла к оружию — от того, что привыкла к нему. К его теплу, к его запаху, к его присутствию. Моё тело, которое пять дней было сжато в пружину, начало расслабляться. Без моего разрешения. Без моего согласия.

Когда он отошёл, я почувствовала пустоту.

Холодную, острую пустоту там, где только что было тепло. Как будто из меня вынули что-то важное. Как будто я осталась без кожи.

— Неплохо для первого раза, — сказал он, снимая наушники. — Но тренироваться нужно. Каждую неделю.

Я сняла наушники. Мир снова стал громким — я слышала своё дыхание, стук сердца, далёкие выстрелы из других комнат. И ещё что-то — тихий звон в ушах, который остался после выстрелов.

— Зачем вам это? — спросила я. — Зачем вам, чтобы я умела стрелять?

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца. Пятнадцать, двадцать, двадцать пять.

— Потому что ты под моей защитой, — сказал он наконец. — А я не могу быть везде одновременно.

— Я — ваша вещь, — сказала я. — Зачем защищать вещь?

Он усмехнулся — криво, безрадостно. Но в его глазах мелькнуло что-то — может быть, боль.

— Вещи бывают ценными, — сказал он. — Одевайся. Едем обратно.

Я положила пистолет на столик. Мои пальцы оставили на металле влажные следы. Я смотрела на них и думала о том, что только что держала в руках смерть. И что смерть эта пахла им.

***

У двери он остановился.

Я почти врезалась в него — так резко он замер. Я подняла голову, посмотрела на его спину — широкую, напряжённую.

— Марина, — сказал он, не оборачиваясь.

Я вздрогнула от того, что он назвал меня по имени. Он никогда не называл меня по имени. Только «ты» или никак.

— Я не для того привёз тебя сюда, чтобы унизить, — сказал он. — И не для того, чтобы напугать.

Он повернулся. Его лицо было серьёзным — более серьёзным, чем обычно. Без маски ледяного спокойствия.

— Тогда зачем? — спросила я.

— Чтобы ты знала, — сказал он. — Что у тебя есть выбор. Не сейчас — может быть, никогда. Но если наступит момент, когда выбирать придётся… ты должна уметь защитить себя.

— От кого?

Он посмотрел на меня. В его глазах промелькнула тень — усталость? печаль?

— От всех, — сказал он. — В том числе от меня.

Он открыл дверь и вышел в коридор. Я стояла, сжимая в кармане ключи от дома, которые он дал мне в первый день, и чувствовала, как внутри всё переворачивается.

«От всех, в том числе от меня».

Что это значит? Он предупреждает меня, что может стать опасным? Или говорит, что я должна быть готова к тому, что однажды придётся выбирать между ним и кем-то ещё?

Я не знала. Но я знала, что эти слова врезались в память глубже, чем техника стрельбы.

***

В машине мы молчали.

Я смотрела в окно на лес, на снег, на серое небо, но видела другое. Его руки на моих руках. Его дыхание на моих волосах. Его голос — низкий, спокойный — прямо над ухом.

«От всех, в том числе от меня».

Я прокручивала эту фразу снова и снова, как заевшую пластинку. Что он имел в виду? Что однажды он может меня предать? Что он опасен не только для врагов, но и для тех, кто рядом?

Или… что он боится, что я захочу от него защищаться?

Я украдкой посмотрела на него. Он сидел с закрытыми глазами, откинув голову на подголовник. В свете фар, пролетающих мимо, его лицо казалось высеченным из камня. Красивым. Холодным. Недосягаемым.

«Я не должна чувствовать это к такому, как он», — повторяла я себе, как мантру. «Он — Зверь. Он — криминальный авторитет. Он убивает людей. Он купил меня. Я — его вещь».

Но сердце не слушалось.

Оно билось быстрее, когда я вспоминала, как он поправил мои пальцы на спусковом крючке. Оно замирало, когда я думала о его глазах — ледяных, пустых, но таких… притягательных. Оно пропускало удар, когда я слышала его голос — низкий, спокойный, вибрирующий.

— О чём думаешь? — спросил он.

Я вздрогнула. Он смотрел на меня — не на дорогу, на меня. В его глазах не было обычной холодности — только усталость и что-то ещё, что я не могла прочитать.

— О сыне, — соврала я.

Он кивнул, отвернулся.

— Операция прошла успешно. Врачи говорят, восстановление идёт по плану. Через неделю его выпишут.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

— Я звоню каждый день, — сказал он. — Спрашиваю.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Зверь, криминальный авторитет, убийца — звонит в больницу и спрашивает о здоровье чужого ребёнка. Ребёнка женщины, которую он купил на месяц.

— Зачем? — спросила я. Голос сел, превратился в хрип.

— Потому что ты не можешь, — сказал он. — Ты здесь. А кто-то должен.

Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел моих глаз. Потому что они предательски блестели. Не от благодарности. Не от страха. От чего-то другого — тёплого, запретного, опасного, что росло внутри меня с каждым днём.

***

Я не могла уснуть.

Лежала в своей комнате, смотрела в потолок и прокручивала в голове сегодняшний день. Снова и снова. Как песню, которая застряла в голове и не выходит.

Его руки. Его дыхание. Его голос. Его слова: «От всех, в том числе от меня».

Я вспоминала, как он встал за моей спиной — как его тело прижалось к моему, как его пальцы переплелись с моими. Я чувствовала это снова — тепло, тяжесть, близость. Моя кожа помнила его прикосновения. Мои ноздри — его запах.

Моё тело предавало меня. Оно помнило то, что я хотела забыть. Оно откликалось на него — на его запах, на его прикосновения, на его низкий голос. Оно хотело большего — и это пугало меня сильнее, чем любой пистолет.

— Нет, — прошептала я в темноту. — Нет, нет, нет.

Я села на кровати, обхватила голову руками. Пальцы дрожали — так же, как в тире. Но теперь дрожь была не от страха.

Я попыталась представить его лицо — не в моменте спокойствия, а в моменте гнева. Каким он бывает, когда убивает? Что происходит с его глазами, когда он держит пистолет не в тире, а в чьём-то доме, направляя его на живого человека?

Я не могла представить. Потому что видела только его руки на моих руках. Его дыхание на моих волосах.

Я не должна. Не имею права. Он — чудовище. Он купил меня. Я — его вещь. Через двадцать пять дней я уйду, и мы больше никогда не увидимся.

Но что, если я не захочу уходить?

Эта мысль ударила меня, как пощёчина. Жгучая, острая, унизительная. Я вскочила с кровати, подошла к окну. За стеклом — лес, забор, колючая проволока. Тюрьма. Моя тюрьма. И я начинаю любить своего тюремщика.

Это синдром Стокгольма. Это болезнь. Это защитная реакция психики, которая заставляет жертву идентифицироваться с агрессором.

Я пыталась убедить себя, что это просто реакция на близость. Что любой женщине, которая не трогала мужчину два года, будет приятно, если кто-то встанет за спиной и обнимет. Что это просто физиология. Просто гормоны. Просто…

Я не закончила мысль.

Потому что дверь скрипнула.

Я замерла у окна, не оборачиваясь. Слышала, как он вошёл. Как остановился у порога. Как его дыхание — ровное, спокойное — нарушило тишину комнаты.

— Ты не спишь, — сказал он.

Не вопрос. Констатация.

— Нет, — сказала я.

Я повернулась. Он стоял в дверях, в той же чёрной футболке, что и днём. В руках — стакан воды.

— Принёс тебе, — сказал он, кивнув на стакан. — Ты мало пьёшь.

Я не знала, что сказать. Он заметил, сколько я пью? Он следит за этим?

Он подошёл, поставил стакан на прикроватную тумбочку. Мы стояли близко — так близко, что я снова чувствовала его запах. Дерево, табак, мороз.

— Ты сегодня хорошо стреляла, — сказал он. — Для первого раза.

— Вы хороший учитель, — сказала я.

Он усмехнулся — той же кривой, безрадостной усмешкой.

— Я хороший убийца, — сказал он. — Это разные вещи.

Он посмотрел на меня. В его глазах — ледяных, пустых — я увидела что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Может быть, сомнение. Может быть, боль.

— Ложись спать, — сказал он. — Завтра рано вставать.

Он повернулся и вышел. Дверь осталась открытой — как всегда.

Я стояла у окна, сжимая край подоконника, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Его запах всё ещё витал в комнате. Его слова всё ещё звучали в голове: «Я хороший убийца».

Но почему тогда он принёс мне воду? Почему он звонит в больницу, чтобы узнать о Максиме? Почему он учит меня стрелять — не для того, чтобы я стала его оружием, а для того, чтобы я могла защитить себя?

Я не знала ответов. Но знала, что они мне не понравятся.

***

Я не спала всю ночь.

В семь утра встала, умылась, оделась. Спустилась на кухню — он уже был там. Сидел за столом, пил кофе, читал что-то в телефоне. Увидел меня, кивнул.

— Ты рано, — сказал он.

— Не спалось, — сказала я.

Я налила себе кофе, села напротив. Мы пили молча. Но тишина была другой. Не тяжёлой, как в первый день. Не напряжённой, как после ужина с гостями. А какой-то… домашней. Почти уютной.

Я смотрела на него — на его руки, сжимающие чашку. На его лицо — усталое, с морщинами вокруг глаз. На его плечи — широкие, мощные. Он поднял глаза. Встретился со мной взглядом.

— На тебя сегодня смотреть страшно, — сказал он. — Ты вся серая. Не ела опять?

— Ела, — соврала я.

— Врёшь, — сказал он. — Я вижу.

Он встал, подошёл к плите, поставил сковороду. Я смотрела, как он двигается по кухне — плавно, экономно, без лишних движений. Так же, как в тире. Он разбил яйца, бросил кусок масла. Через три минуты поставил передо мной тарелку с яичницей.

— Ешь, — сказал он. — Не спорь.

Я взяла вилку. Яичница была идеальной — желтки целые, белок пропечённый, с хрустящими краями.

— Ты умеешь готовить? — спросила я удивлённо.

— Я умею выживать, — сказал он. — Это разные вещи.

Я ела, а он сидел напротив и смотрел. Не так, как раньше — оценивающе, холодно. А по-другому. С любопытством. Будто видел меня впервые.

— Что? — спросила я, чувствуя, как краснею.

— Ничего, — сказал он. — Ешь.

Я доела. Вымыла тарелку. Повернулась — он всё ещё сидел за столом, смотрел на меня.

— Сегодня поедешь к сыну, — сказал он. — Машина будет в два.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул, встал, вышел из кухни. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Марина, — сказал он.

— Да?

— Ты не вещь. Я соврал. Но тебе не стоило этого знать.

Он вышел. Я осталась одна. Стояла у раковины, сжимая край столешницы, и чувствовала, как внутри всё переворачивается.

Я не должна чувствовать это к такому, как он.

Но чувствовала.

И не знала, что с этим делать.