Глава 7

Я проснулась от крика.

Не своего — чужого. Мужского. Грубого. Он разорвал тишину как ножом по стеклу, и я вскочила с кровати, не понимая, где я, что происходит, реальность это или кошмар.

За окном — темнота. Февральская ночь, безлунная, беззвёздная. Часы на тумбочке показывали половину третьего.

Крик повторился — теперь ближе. Снизу, с первого этажа. И следом — грохот, будто опрокинули мебель. Звон стекла. Мат. Много мата. Я прислушалась — голосов было несколько. Двое, трое, может, больше. Они переговаривались, но слов я не разбирала — только интонации. Злые, пьяные, уверенные в своей силе.

Я сидела на кровати, вцепившись в одеяло, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Лёгкие отказывались вдыхать воздух. Я попыталась встать — ноги не слушались, будто налились свинцом.

«Это сон, — сказала я себе. — Это просто сон. Сейчас я проснусь, и всё будет нормально».

Но это был не сон.

Я услышала, как кто-то бежит по лестнице — тяжёлые шаги, два, три, четыре человека. Потом — голос Андрея. Я не разобрала слов, только тон — спокойный, почти равнодушный. Он не кричал. Он никогда не кричал.

А потом — выстрелы.

Два. Три. Четыре. Один за другим. Громкие, оглушительные даже сквозь закрытую дверь.

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Тишина. Длинная, вязкая. Я слышала только стук своего сердца и противный звон в ушах после выстрелов.

Потом снова голоса. Андрей — спокойный, командный. И кто-то другой — истеричный, срывающийся на визг.

Я не понимала, что происходит. Я знала только, что дом, который казался мне крепостью, стал полем боя.

Дверь в мою комнату распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стоял незнакомый мужчина — коренастый, в камуфляже, с лицом, которое я никогда не видела. В руке — нож. Длинный, блестящий, с чёрной рукояткой. Его глаза были безумными — расширенные зрачки, пот на лбу. Он тяжело дышал, будто только что бежал марафон.

Я не закричала. Я не могла. Голос пропал, будто кто-то выключил звук.

— А вот и сучка, — сказал он. Усмехнулся — криво, безрадостно. — Зверя нашего. Говорили, что он бабу завёл. Дорогую, видать, раз в доме держит.

Он вошёл в комнату. Шаг, второй, третий. Я отползла к изголовью кровати, вжалась в стену. Ногти впились в простыню. Я почувствовала, как ткань трещит под пальцами.

— Не трогай меня, — выдавила я. Голос был чужим — тонким, писклявым, не моим.

— А то что? — он наклонился, схватил меня за волосы. Дёрнул вверх, заставив встать на колени. Я закричала — от боли, от страха, от того, что волосы вырываются с корнем. В глазах потемнело. Я чувствовала его пальцы — грубые, горячие — в своих волосах, чувствовала, как кожа на голове горит.

— Заткнись, — сказал он, приставляя нож к моему горлу. Лезвие было холодным. Я чувствовала его — острое, опасное, в миллиметре от кожи. Один неверный вдох — и оно войдёт. — Зверь твой сейчас приползёт. Хотим с ним поговорить.

Он дёрнул меня за волосы, потащил к выходу из комнаты. Я спотыкалась, падала, вставала — он не отпускал. Нож всё время был у моего горла — я чувствовала, как лезвие царапает кожу при каждом движении. Острая, жгучая боль. И капелька крови, которая потекла по шее.

В коридоре было темно. Горели только аварийные лампы — красноватые, зловещие. Я видела, что дверь в кабинет Андрея выбита — щепки на ковре, перекошенная рама. На стенах — следы от пуль. Три. Я насчитала три.

Один из нападавших лежал на полу у входа в кабинет. Я не видела его лица — только ноги в тяжёлых ботинках и тёмную лужу, которая растекалась по ковру.

Кровь.

Меня вырвало. Прямо на ковёр, на ходу. Мужчина выругался, дёрнул меня за волосы сильнее.

— Андрей! — закричал он. — Выходи, падла! Или сучку твою порешу прямо сейчас!

Голос отразился от стен, затих где-то наверху.

Тишина.

Потом — шаги. Тяжёлые, медленные. Из темноты коридора вышел Андрей.

Он был без рубашки — только в чёрных домашних штанах. Босиком. Я впервые видела его без одежды — шрамы на груди, на боках, на руках. Белые полосы на загорелой коже. Один шрам — длинный, кривой — тянулся от ключицы до живота. Другой — круглый, похожий на след от пули — на левом плече.

И глаза. Ледяные, страшные. Такие, какими я их запомнила в первый день, когда подписала ту бумагу. Но сейчас в них было что-то ещё. Ярость. Холодная, контролируемая, но от этого не менее страшная.

— Отпусти её, — сказал он. Голос был спокойным. Слишком спокойным.

— Отпущу, если скажешь, где деньги, — мужчина усмехнулся. — Серёжа передаёт привет. Сказал, что ты должен ему полтора ляма. И проценты.

Андрей молчал. Смотрел на нож у моего горла. На руку, которая сжимала мои волосы. Я видела, как работают его желваки — он сжимал зубы.

— У тебя три секунды, — сказал Андрей.

— Или что? — мужчина рассмеялся. — Ты голыми руками меня завалишь? Ты без оружия, Зверь. А я с ножом.

— Раз, — сказал Андрей.

— Да пошёл ты, — мужчина дёрнул меня за волосы, прижал нож сильнее. Я почувствовала, как лезвие входит в кожу — острая, жгучая боль. Кровь потекла быстрее, я чувствовала её тёплые капли на ключице.

— Два, — сказал Андрей.

— Я серьёзно, Зверь! — мужчина закричал. — Я ей глотку перережу!

Андрей двинулся.

Я не увидела, как. Это было слишком быстро. Одно движение — и он оказался рядом, его рука схватила мужчину за запястье, сжала — я услышала хруст костей. Нож упал на пол, звякнул о паркет. Мужчина заорал — дико, по-звериному.

Андрей ударил.

Кулак — в лицо. Я услышала треск — может быть, сломанный нос, может быть, скула. Мужчина отпустил мои волосы, отшатнулся. Андрей ударил снова — в живот. Тяжело, с разворота. Из лёгких мужчины вырвался хрип.

Потом Андрей схватил его за горло. Одной рукой. Прижал к стене. Я видела его спину — широкую, напряжённую, с игрой мышц под кожей. Слышала, как мужчина хрипит, пытается вырваться, царапает руку Андрея ногтями. Видела, как ноги его отрываются от пола.

— Пожалуйста, — прохрипел мужчина. — Пожалуйста, не надо…

Андрей сжал пальцы.

Хруст был отвратительным — влажным, мерзким. Я зажмурилась, зажала уши руками, но всё равно слышала. Этот звук въелся в мозг, в память, в каждую клетку тела.

Когда я открыла глаза, мужчина лежал на полу. Глаза открыты, рот приоткрыт. Шея вывернута под неестественным углом.

Андрей стоял над ним, тяжело дыша. Его руки были в крови. Лицо — спокойное, будто ничего не случилось.

— Жива? — спросил он, не оборачиваясь.

Я не могла говорить. Я смотрела на тело у его ног, на лужу крови, которая растекалась по паркету, и не могла поверить. Он убил человека. Голыми руками. За секунду.

— Марина, — он повернулся ко мне. В его глазах не было льда — была тревога. Настоящая, живая тревога. — Ты цела?

Я кивнула. Не могла говорить. Горло сдавило спазмом.

Он подошёл, взял меня за подбородок, повернул голову. Посмотрел на шею — туда, где нож порезал кожу. Я почувствовала его пальцы — тёплые, осторожные.

— Кровь, — сказал он. — Но не глубоко. Идём.

Он взял меня за руку — впервые за всё время. Не за локоть, не за запястье — за руку. Пальцы переплёл с моими — крепко, но осторожно. Я чувствовала его тепло, его силу, его запах — дерево, табак, и теперь ещё железо. Кровь.

Он повёл меня в ванную.

***

В ванной он включил свет, посадил меня на край ванны. Я сидела, глядя в одну точку на кафельной стене, и не могла пошевелиться. В голове — белый шум. В ушах — всё тот же хруст.

Андрей достал из аптечки перекись, вату, пластырь.

— Потерпи, — сказал он, и я почувствовала, как перекись шипит на порезе. Больно, но я не вздрогнула. Я вообще не могла двигаться. Тело стало чужим, тяжёлым, непослушным.

— Он мёртв? — спросила я.

— Да.

— Ты убил его.

— Да.

— Голыми руками.

Он промолчал. Наклеил пластырь на мою шею, убрал аптечку. Потом сел на корточки передо мной, заглянул в глаза.

— Я должен был, — сказал он. — Если бы я не убил его, он убил бы тебя. Ты это понимаешь?

— Я знаю, — сказала я.

Но знание не помогало. Я видела его пальцы на горле того мужчины. Слышала хруст. Чувствовала, как мои волосы вырывали с корнем. И запах — железо, пот, страх. Всё смешалось в один тошнотворный коктейль.

— Всё, — сказал он. — Иди в душ. Смой с себя эту ночь.

Он вышел, закрыл за собой дверь.

Я сидела на краю ванны, смотрела на свои руки — они дрожали. На коленях — кровь. Не моя. Чужая. Я не помнила, когда она туда попала. Может быть, когда он тащил меня за волосы. Может быть, когда Андрей ударил того мужчину.

Я смотрела на эту кровь и не могла пошевелиться. Она была тёплой ещё. Чужой жизнью, которая вытекла на мои колени.

Я разделась. Медленно, механически. Сняла ночную рубашку — на ней тоже была кровь. Коричневые пятна на белом хлопке. Я свернула её, положила в угол. Больше никогда её не надену.

Залезла под душ. Вода была горячей — обжигала кожу, смывала кровь, грязь, страх. Я стояла под струёй, смотрела на воду, которая текла в слив розовыми ручейками, и не чувствовала ничего.

Пустота.

Абсолютная, полная пустота.

Ни мыслей, ни чувств, ни страха. Только белый шум и стук капель о кафель.

Я не знаю, сколько простояла под душем — пять минут, десять, полчаса. Вода остыла, стала холодной, но я не выключала. Холод помогал не думать. Холод замораживал память, превращал её в лёд, который нельзя растопить.

Дверь открылась.

Я вздрогнула, прижалась к стене, прикрываясь руками. Андрей стоял на пороге — в той же футболке, которую успел надеть, и домашних штанах. Его руки были чистыми — он вымыл кровь.

— Я не смотрю, — сказал он. — Выключи воду, замёрзнешь.

Он протянул мне халат — махровый, тёплый. Я выключила душ, взяла халат, надела. Пальцы не слушались — застёгивала пояс вечность. Я смотрела на свои руки — они были чистыми, но я всё равно чувствовала кровь. Она въелась под ногти, в каждую складку кожи.

Он всё это время стоял спиной. Ждал. Не оборачивался. Уважал мою слабость — или то, что он принимал за слабость.

— Готово, — сказала я.

Он повернулся. Посмотрел на меня — на мокрые волосы, на бледное лицо, на пластырь на шее. В его глазах — не лёд, не пустота. Что-то тёплое. Беспокойство.

— Идём, — сказал он. — Я провожу тебя в комнату. Сегодня ты будешь спать со мной.

— Что? — я подняла глаза.

— В моей комнате, — сказал он. — Дверь закрывается. И там безопаснее.

Я не спорила. У меня не было сил. Ни на споры, ни на страх, ни на что.

***

Я никогда не была в его комнате.

Она оказалась большой — как и всё в этом доме. Кровать с тёмным деревянным изголовьем, серое постельное бельё, шкаф во всю стену, окно в пол. Ничего лишнего. Ни фотографий, ни книг, ни безделушек.

Комната человека, который не живёт — существует. Как будто он никогда не планировал оставаться здесь надолго. Как будто всегда ждал, что придётся уйти.

— Ложись, — сказал он, кивнув на кровать. — Я посплю в кресле.

— Не надо, — сказала я. — Ты устал. Ложись на кровать. Я на полу.

— Я сказал — в кресле, — повторил он.

— Андрей, — я посмотрела на него. Впервые за всю ночь — прямо, не отводя глаз. — Ты только что спас мне жизнь. Ты убил человека, чтобы защитить меня. Не спорь со мной из-за места на кровати. Ложись. Я лягу рядом.

Он смотрел на меня. Долго. Потом кивнул.

Мы легли. Он на одну сторону, я на другую. Между нами — метр. Огромное пространство для двоих.

— Ты как? — спросил он.

— Я видела, как ты убил человека, — сказала я. — Я видела его кровь. Я чувствую её запах до сих пор. Она у меня в носу, на губах, под ногтями.

— Это пройдёт, — сказал он.

— Не пройдёт, — сказала я. — Это останется со мной навсегда. Как тот хруст. Как его глаза, когда он понял, что сейчас умрёт.

Он повернул голову, посмотрел на меня.

— Ты предпочла бы, чтобы он убил тебя?

— Нет, — сказала я. — Я предпочла бы, чтобы я не видела этого. Чтобы это был сон. Чтобы я проснулась и поняла, что ничего не было. Чтобы мои руки не помнили, как пахнет чужая кровь.

— Но это не сон, — сказал он.

— Я знаю.

Тишина. Я смотрела в потолок, он — в потолок. Два человека, которые лежат рядом после того, как один убил другого.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Ты плакал когда-нибудь?

Он не ответил. Долго молчал. Я думала, что не ответит.

— Один раз, — сказал он. — Когда мать умерла. Мне было пять. Я не понимал, что такое смерть. Думал, что она просто спит. Сидел рядом с ней три дня, пока соседка не зашла.

— Три дня?

— Три дня, — повторил он. — Я принёс ей воды в чашке. Поставил на тумбочку. Сказал: «Мама, проснись, я хочу есть». Она не просыпалась. Я думал, она устала. Я ждал.

Я повернулась к нему. Он лежал на спине, смотрел в потолок. Его лицо было спокойным — будто он рассказывал о погоде. Но я видела, как дрожит его рука. Совсем чуть-чуть. Только если знаешь, куда смотреть.

— Больше я не плакал, — сказал он. — Даже когда меня били. Даже когда я убил первый раз. Слёзы — это слабость. А слабость убивает.

— Ты сильный, — сказала я.

— Я живой, — поправил он. — Это не одно и то же.

***

Я проснулась от того, что кто-то гладил меня по голове.

Открыла глаза — Андрей сидел на краю кровати, смотрел на меня. Его рука лежала на моих волосах — осторожно, будто я была хрупкой. Будто боялся сделать больно.

— Ты кричала во сне, — сказал он.

— Извини, — я села, провела рукой по лицу. Голова была тяжёлой, будто я всю ночь таскала мешки с цементом. Глаза опухли от слёз — я не помнила, когда плакала. Наверное, во сне.

— Не извиняйся, — он убрал руку. — Это нормально. После такого все кричат.

— Что сейчас? — спросила я.

— Я вызвал людей, — сказал он. — Тело уберут. Дом приведут в порядок. Ты никуда не выходишь сегодня. И завтра. И послезавтра.

— Но Максим…

— К сыну поедешь послезавтра, — сказал он. — Сейчас ты нужна здесь.

— Зачем я тебе здесь? — спросила я. — Я не умею стрелять. Я не умею драться. Я только мешаю. Если бы меня не было, он не схватил бы меня. Ты бы убил его сразу, без разговоров.

Он посмотрел на меня. В его глазах — не лёд, не пустота. Что-то тёплое, живое. И боль.

— Если бы тебя не было, — сказал он медленно, — я бы не стал убивать его сразу. Я бы дал ему говорить. Я бы выслушал. А потом всё равно убил бы. Но ты была здесь. И ты — причина, по которой я проснулся сегодня и понял, что не хочу умирать.

Я замерла.

— Что? — переспросила я.

— Ты слышала, — он встал. — Иди в душ. Завтрак через час.

Он вышел. Я осталась сидеть на его кровати, на его простынях, которые пахли им — деревом, табаком, чем-то горьким.

«Ты — причина, по которой я не хочу умирать».

Что это значит? Что он чувствует ко мне? Что я для него — не просто вещь, не просто женщина, которая живёт в его доме? Что я стала для него чем-то большим?

Я не знала. Но знала, что моё сердце бьётся быстрее, когда я думаю об этом.

И что я больше не хочу уходить.

***

За завтраком он рассказал.

Мы сидели на кухне — я пила чай, он пил кофе. Он был спокоен, как всегда. Будто прошлой ночью не убил человека голыми руками. Будто его руки, которые сейчас сжимали чашку, не ломали чью-то шею.

— Это Серёжа, — сказал он, помешивая кофе. — Тот, что был на ужине. Рыжий. Он решил, что я слаб, потому что завёл бабу. Решил, что меня можно убрать.

— Он послал того человека? — спросила я.

— Да. Тот должен был взять тебя в заложницы, заставить меня отдать деньги и уйти. Но он перестарался с ножом.

— Ты убьёшь Серёжу?

Андрей посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала задыхаться.

— Ты хочешь, чтобы я его убил?

— Я хочу, чтобы он не трогал меня и моего сына, — сказала я. — Я хочу, чтобы мы были в безопасности. Я хочу, чтобы никто больше не врывался в мою комнату посреди ночи с ножом.

— Этого достаточно, — сказал он. — Я с ним разберусь.

— Как?

— Не твоё дело.

— Андрей, — я положила ложку. — Я видела, как ты убил человека прошлой ночью. Я не сплю из-за этого. Я слышу этот хруст, когда закрываю глаза. Не говори мне «не твоё дело». Это теперь моё дело. Я в этом участвую. Я — часть этого.

Он молчал. Смотрел на меня. Я видела, как работает его челюсть — он сжимал зубы.

— Я не хочу, чтобы ты была в этом, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы ты не видела крови. Чтобы ты не боялась.

— Но я уже в этом, — сказала я. — Потому что я с тобой. Потому что я выбрала остаться.

Он провёл рукой по лицу — жест усталости, который я уже знала.

— Серёжа умрёт, — сказал он. — Не сегодня. Не завтра. Но он умрёт. И все, кто с ним.

— И ты станешь убийцей.

— Я уже убийца, — сказал он. — Ты знала это, когда подписывала бумагу.

— Я подписывала бумагу, чтобы спасти сына, — сказала я. — Я не думала, что стану частью этого мира. Не думала, что увижу смерть своими глазами. Не думала, что буду сидеть на кухне и обсуждать, кого ты убьёшь следующим.

— Теперь ты часть, — сказал он. — И назад дороги нет. Ты хочешь уйти?

Я посмотрела на него. На его лицо — усталое, жёсткое, но такое родное уже. На его руки, которые сжимали чашку — те самые руки, которые вчера защитили меня. Убили, чтобы защитить.

— Нет, — сказала я. — Не хочу.

Он выдохнул — я не заметила, что он задержал дыхание.

— Тогда научи меня, — сказала я.

— Чему?

— Защищать себя. Чтобы в следующий раз, когда кто-то схватит меня за волосы, я могла ударить первой. Чтобы я не была беспомощной.

Он усмехнулся — той кривой, неловкой усмешкой.

— Ты сильная, Марина, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь.

— Докажи, — сказала я.

— Идём, — он встал. — Покажу пару приёмов.

***

Мы спустились в подвал. Там был тренажёрный зал — не такой, как в фитнес-центрах, а жёсткий, мужской. Штанги, гантели, груши. Маты на полу. Пахло потом и железом.

— Раззувайся, — сказал он.

Я сняла тапки, осталась босиком на мате. Он встал напротив. Без футболки — я видела его шрамы при свете. Их было больше, чем я думала прошлой ночью. Белые полосы на загорелой коже — следы ножей, пуль, осколков.

— Главное правило, — сказал он. — Не думать. Когда нападают, у тебя нет времени на размышления. Твоё тело должно реагировать само. Раньше, чем мозг включится.

— Как?

— Ударить, убежать, закричать, — он подошёл ближе. — Сейчас я буду нападать. Медленно. Твоя задача — защищаться.

Он протянул руку, чтобы схватить меня за запястье. Я отдёрнула.

— Плохо, — сказал он. — Ты отдёрнула руку, но не ударила. Если я схвачу тебя, ты должна бить. В пах, в нос, в горло. Всё, что под рукой. Не важно, как сильно. Важно — быстро.

— Я не смогу ударить тебя.

— Сможешь, — сказал он. — Давай ещё раз.

Он снова схватил меня за запястье — на этот раз крепче. Я ударила его в грудь. Слабо, неуверенно.

— Сильнее, — сказал он. — Ты бьёшь не меня. Ты бьёшь того, кто хочет тебя убить. Того, кто схватил тебя за волосы. Того, у кого нож.

Я закрыла глаза. Представила того мужчину. Его пальцы в моих волосах. Лезвие у горла. Запах перегара и страха.

Я ударила сильнее. Он не пошевелился.

— Лучше, — сказал он. — Но в грудь бесполезно. Я не почувствую. Надо в уязвимые места.

Он отпустил мою руку, отступил на шаг.

— Покажи, — сказала я.

Он подошёл снова, схватил меня за запястье. Я ударила коленом в пах. Он перехватил мою ногу, не дал ударить.

— Хорошая попытка, — сказал он. — Но предсказуемая. Надо неожиданно. Бить, когда не ждут. Смена ритма.

Он отпустил меня.

Мы тренировались час. Я училась бить, вырываться, падать. Он учил меня — терпеливо, спокойно. Ни тени насмешки. Ни тени нетерпения. Каждый раз объяснял, что я сделала неправильно, и показывал, как надо.

Когда я упала в пятый раз, он подал мне руку.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Ты молодец.

Я взяла его руку, встала. В глазах у него было что-то тёплое — гордость, кажется. Или что-то большее.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Спасибо, что защитил меня.

Он сжал мою руку, не отпуская.

— Всегда, — сказал он. — Я буду защищать тебя всегда. Пока жив.

***

Вечером мы сидели на кухне. Я готовила ужин — он сидел за столом, смотрел на меня. Не отрываясь. Тяжело, внимательно.

— Ты смотрел на меня в тире, — сказала я, не оборачиваясь. — И сейчас смотришь.

— Красиво, — сказал он. — Ты красиво двигаешься.

Я покраснела. Повернулась к нему.

— Ты говоришь это всем женщинам?

— Я не говорю это никому, — сказал он. — Я вообще мало говорю. Ты знаешь.

Я подошла к столу, поставила перед ним тарелку с ужином. Села напротив.

— Андрей, — сказала я. — Что будет, когда месяц закончится?

— Ты уйдёшь, — сказал он.

— А если я не захочу уходить?

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала задыхаться.

— Тогда ты останешься, — сказал он. — Но ты должна знать, на что идёшь. Моя жизнь — это не романтика. Это убийства, враги, опасность. Твой сын будет в опасности. Твоя мать — в опасности. Ты сама — в опасности. Ты видела прошлой ночью.

— Я уже в опасности, — сказала я. — Меня схватили за волосы и приставили нож к горлу. Это случилось не потому, что я осталась. Это случилось потому, что я была рядом с тобой.

— Поэтому ты должна уйти, — сказал он. — Ради сына.

— А если я не хочу уходить ради себя? — спросила я. — Ради того, что чувствую, когда ты рядом?

Он замолчал. Я видела, как работает его челюсть — он сжимал зубы. Его руки на столе сжались в кулаки.

— Ты не знаешь, чего хочешь, — сказал он. — Ты в шоке. Прошла всего неделя. Ты не можешь принимать решения.

— Я знаю, что не хочу тебя терять, — сказала я. — Даже если ты убийца. Даже если ты Зверь. Даже если весь мир против тебя. Я знаю, что когда ты рядом — мне не страшно. Даже после того, что случилось.

Он встал, подошёл ко мне. Взял моё лицо в ладони — осторожно, будто я была из стекла. Я чувствовала его пальцы на своих щеках — горячие, шершавые.

— Ты с ума сошла, — сказал он. — Я опасен. Я приношу смерть. Вчера ты видела, что я делаю с теми, кто угрожает мне.

— Ты принёс жизнь моему сыну, — сказала я. — Ты спас его. Ты спас меня. Ты научил меня стрелять, защищать себя. Ты заботишься обо мне, даже когда я плачу. Ты не чудовище, Андрей. Ты просто человек, которого никто не научил любить.

Он замер. Я видела, как его глаза — ледяные, пустые — наполняются чем-то тёплым. Живым. Влажным.

— Научи меня, — сказал он тихо. — Научи меня любить.

Я встала на носочки, обхватила его шею руками и поцеловала.

Он не двигался. Стоял, как каменный. Я испугалась — подумала, что сделала что-то не так, что переступила границу, что он оттолкнёт меня.

Но потом его руки обхватили мою талию, прижали к себе. Крепко. Так, что я слышала, как бьётся его сердце — громко, часто, не как у каменного истукана, а как у живого, напуганного, отчаявшегося человека.

Он не умел целоваться. Движения были неуклюжими, жёсткими, слишком сильными. Но в них было столько боли, столько голода, столько отчаянного «не уходи», что у меня перехватило дыхание.

Когда мы оторвались друг от друга, он смотрел на меня глазами, в которых не было льда. В них было что-то другое — растерянность, благодарность, страх. И любовь. Та самая, которой его никто не учил.

— Оставайся, — сказал он. — Пожалуйста.

Я кивнула.

Ничего не сказала. Просто кивнула.

Потому что слова были не нужны.

***

В эту ночь я спала в его комнате.

Мы лежали в кровати, он обнимал меня — осторожно, боясь сделать больно. Я чувствовала его тепло, его запах, его дыхание на своих волосах. И сердце — ровное, спокойное. Уже не бешеное, как после поцелуя, а умиротворённое.

— Андрей, — прошептала я.

— Мм?

— Я не жалею.

— О чём?

— О том, что подписала ту бумагу. О том, что пришла к тебе. О том, что осталась. О том, что увидела кровь. Обо всём.

Он прижал меня крепче. Поцеловал в макушку — неловко, неумело, но так нежно, что у меня защипало в глазах.

— Я тоже, — сказал он. — Я ни о чём не жалею. Впервые в жизни.

— Даже о том, что убил?

— Особенно о том, что убил, — сказал он. — Потому что это спасло тебя. А ты — единственное, что имеет значение.

Я закрыла глаза. Слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. И чувствовала, как моё сердце бьётся в унисон.

«С тобой тише», — сказал он тогда на кухне.

Теперь я понимала, что он имел в виду.

Потому что с ним тоже было тише. Тише, чем когда-либо в моей жизни. Даже после того, что случилось. Даже после крови, криков и смерти.

С ним было тише.

И тишина эта была не пугающей — а спасительной.

Я заснула в его объятиях, чувствуя, как его рука лежит на моей спине, как его дыхание становится глубже, как его тело расслабляется рядом с моим.

Впервые за много лет я чувствовала себя в безопасности.

Не потому, что он сильный. Не потому, что он убивает врагов. А потому, что он выбрал меня. И я выбрала его.

Даже если этот выбор — безумие.