Глава 8

Я не могла спать.

Не в своей комнате. Не после того, как в неё ворвался человек с ножом. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и слышала, как скрипит половица в коридоре. Как ветер бьёт в окно. Как моё сердце колотится где-то в горле.

Каждый шорох казался шагом. Каждая тень — человеком, который пришёл меня убить.

Я включила ночник. Свет не помог.

Я включила телевизор. Звук не помог.

Я села на кровати, обхватила колени руками и поняла, что не могу здесь оставаться. Стены давили. Дверь — та самая, которая теперь закрывалась — казалась слишком тонкой. Слишком хрупкой. Я прокручивала в голове события прошлой ночи снова и снова: рука, сжимающая мои волосы, холод лезвия у горла, хруст ломающихся костей, тишина после того, как тело упало на пол.

Мне казалось, что запах крови всё ещё здесь. Что он въелся в ковёр, в стены, в мою кожу. Я поднесла руку к лицу — нет, только мыло, только гель для душа, которым я натиралась дважды. Но память тела была сильнее реальности.

Я встала. Надела халат. Вышла в коридор.

В доме было темно — только аварийные лампы горели красноватым светом. Я прошла мимо своей комнаты, мимо гостевой, мимо кабинета. Остановилась у его двери.

Она была закрыта.

Я подняла руку, чтобы постучать — и замерла. Что я скажу? «Мне страшно, можно я посплю с тобой»? Это звучало по-детски. Глупо. У нас не было таких отношений. Он — Зверь. Он — криминальный авторитет. А я — женщина, которую он спас, но которая не должна путать защиту с чем-то большим.

Я опустила руку. Повернулась, чтобы уйти.

Дверь открылась.

Он стоял на пороге — босиком, в домашних штанах и футболке. Волосы взлохмачены, глаза — сонные, но внимательные. Я заметила, что он держит в руке телефон — наверное, проверял охрану или камеры после вчерашнего.

— Не спится? — спросил он.

— Извини, я не хотела тебя будить, — сказала я. — Просто…

— Просто ты боишься, — закончил за меня. — Входи.

Он отступил в сторону, пропуская меня.

Я вошла. В его комнате было тепло и пахло им — деревом, табаком, чем-то горьким, напоминающим зимний лес. Кровать была разобрана — одеяло сбито, подушка помята. Он спал на той стороне, где я лежала прошлой ночью. Я заметила, что вторая подушка — та, на которой спала я — всё ещё хранила лёгкую вмятину.

— Ложись, — сказал он, кивнув на кровать. — Я посплю в кресле.

— Нет, — сказала я. — Не надо в кресле.

Он посмотрел на меня. Ждал.

— Можно я лягу рядом? — спросила я. — Просто… чтобы чувствовать, что я не одна.

Он молчал секунду. Потом кивнул.

— Ложись.

Я забралась под одеяло. Легла на свою сторону — ту, где спала прошлой ночью. Он лёг на свою. Между нами — снова метр. Но теперь этот метр казался не стеной, а мостом.

Тишина.

Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. Своё — частое, нервное.

— Андрей, — прошептала я в темноту.

— Мм?

— Спой мне что-нибудь.

— Я не умею петь.

— Тогда просто говори. Что угодно. Чтобы я слышала твой голос.

Он помолчал. Я думала, что откажется. Но он повернулся ко мне — я почувствовала, как прогнулся матрас.

— Когда я был маленьким, — сказал он, — я боялся темноты. Не потому что думал, что там кто-то есть. А потому что в темноте я не видел границ. Стены исчезали. Потолок исчезал. Мне казалось, что я падаю в бесконечность.

Я повернула голову, посмотрела на него. Он лежал на спине, смотрел в потолок. Лунный свет падал на его лицо, делая его почти красивым — если бы можно было забыть, кто он.

— В детдоме нас было много, — продолжал он. — Спальня на двадцать человек. Я не мог спать, когда все засыпали. Я слушал, как дышат другие. Это помогало. Дыхание — как якорь. Оно говорит тебе: ты не один. Ты не упал в бесконечность.

Он повернулся ко мне.

— Слушай моё дыхание, — сказал он. — И спи.

Я закрыла глаза. Сосредоточилась на его дыхании — глубоком, ровном. Оно заполнило тишину, вытеснило страхи, шорохи, тени.

Я не заметила, как уснула.

***

Я проснулась от того, что кто-то гладил меня по спине.

Открыла глаза — Андрей спал. Его рука лежала на моей талии — тяжёлая, горячая. Он положил её во сне. Или нарочно. Я не знала. Я только знала, что это прикосновение — единственное, что удерживает меня на земле после всего, что случилось.

Я не двигалась. Боялась разбудить его. Боялась, что он уберёт руку.

Я смотрела на его лицо — расслабленное, беззащитное во сне. Без ледяных глаз, без сжатой челюсти. Он выглядел младше. Уязвимее. Таким, каким был, наверное, до того, как стал Зверем.

Я осторожно повернулась, чтобы рассмотреть его.

Он лежал на животе, лицом в подушку. Футболка задралась, открывая спину. И я увидела шрамы.

Их было много. Белые полосы на загорелой коже — одни тонкие, как нити, другие широкие, неровные, с рваными краями. Я насчитала семь. Может быть, восемь. Некоторые я могла объяснить — нож, осколок, случайность. Но были и другие — круглые, аккуратные, с ровными краями. От пуль. Три штуки. Три раза в него стреляли, и три раза он остался жив.

Я протянула руку, чтобы коснуться — и замерла. Пальцы зависли в сантиметре от его кожи.

— Не бойся, — сказал он.

Я вздрогнула. Он не открывал глаз, но я знала — он не спит. Чувствовал каждое моё движение. Каждый вздох.

— Ты проснулся?

— Давно, — сказал он. — Смотрю, как ты спишь. Как водишь рукой в воздухе. Думаешь, я не чувствую, когда на меня смотрят?

Он открыл глаза, повернул голову ко мне. В его взгляде не было раздражения — только усталая покорность.

— Шрамы, да? — спросил он. — Уродливо.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Не уродливо.

Я коснулась самого длинного — от лопатки до поясницы. Он вздрогнул — едва заметно, но я почувствовала.

— Больно? — спросила я.

— Не больно, — сказал он. — Противно. Я не люблю, когда меня трогают.

— Тогда почему ты позволяешь?

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала задыхаться.

— Потому что это ты, — сказал он.

Я провела пальцем по шраму. Он был гладким — старым, зажившим. Кожа вокруг него была чуть светлее, чем остальная спина — след от глубокого пореза, который не загорал.

— Откуда это? — спросила я.

— Нож, — сказал он. — Мне было семнадцать. Первый раз, когда меня по-настоящему хотели убить. Не удалось.

Он говорил об этом так, будто рассказывал, как сломал палец в детстве — без эмоций, без страха. Но я видела, как напряглись мышцы под моими пальцами.

Я коснулась другого — на пояснице, чуть выше талии.

— Это?

— Пуля. Двадцать три года. Обошёл без операции. Сам вытащил.

— Сам? — я ужаснулась. Представила: он сидит в какой-то грязной комнате, пинцетом копается в собственном теле, стиснув зубы, чтобы не закричать.

— Некогда было по больницам, — сказал он. — Врачи задают вопросы. Полиция. А мне лишние вопросы не нужны.

Я коснулась третьего — на шее, у самой линии волос, скрытого обычно воротником.

— А это?

Он замолчал. Я почувствовала, как напряглись его мышцы — сильнее, чем от других прикосновений. Вся спина стала каменной.

— Это не боевой, — сказал он тихо. — Детдом. Воспитательница. Она злилась, что я не сплю ночью. Схватила за волосы, прижала к батарее.

У меня перехватило дыхание. Я представила маленького мальчика, который не мог спать в переполненной спальне, и взрослую женщину, которая вместо того, чтобы успокоить, калечила его.

— Как её звали? — спросила я.

— Зачем тебе?

— Чтобы я знала имя человека, который сделал тебе больно.

Он посмотрел на меня. В его глазах — удивление. Смешанное с чем-то тёплым.

— Она умерла, — сказал он. — Давно. Рак.

— Ты её простил?

— Нет, — сказал он. — Я вообще не умею прощать. Я умею забывать. Это разные вещи.

Он сел на кровати, натянул футболку, закрывая шрамы. Я видела, как быстро он это сделал — будто ему было стыдно.

— Вставай, — сказал он. — Завтрак через час. К сыну поедешь сегодня.

— Я думала, послезавтра.

— Передумал, — сказал он. — Ты заслужила.

Он вышел из комнаты. Я осталась на кровати, сжимая простыню в кулаках.

«Ты заслужила».

Что это значит? Заслужила увидеть сына? Или заслужила что-то большее — его доверие, его заботу, его странную, неуклюжую нежность?

Я посмотрела на подушку, где лежала его голова. Медленно, сама не понимая зачем, я прижалась к ней щекой. Она пахла им — тем самым горьковатым запахом леса и табака. И мне вдруг стало спокойно. Впервые за много дней — по-настоящему, глубоко спокойно.

Я поняла, что хочу заслужить его доверие. Всё, до конца.

***

В больницу меня вёз не обычный водитель, а незнакомый мужчина — лет пятидесяти, седой, с лицом, изрезанным морщинами. Он сидел за рулём молча, курил одну сигарету за другой, открывая окно даже на морозе. Запах табака смешивался с запахом снега и бензина.

— Вы кто? — спросила я.

— Друг, — сказал он. — Старый.

— Андрея?

— А у него есть другие друзья? — усмехнулся мужчина.

Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Глаза — усталые, но живые. В них было что-то, чего я не видела у других людей из окружения Андрея — тепло.

— Ты та самая? — спросил он. — Из-за которой он людей убивает?

Я похолодела. Руки сжались на коленях.

— Он убил человека, потому что тот угрожал мне, — сказала я. — Не из-за меня. Из-за угрозы.

— Для него это одно и то же, — сказал мужчина. — Зверь не терпит, когда трогают его. А ты — его.

— Я — не его, — сказала я. — Я — сама по себе.

Мужчина рассмеялся — хрипло, безрадостно. В этом смехе не было насмешки — только усталость.

— Сама по себе, — повторил он. — Это ты ему скажи. А он тебе про сестру расскажет.

— Про какую сестру?

Мужчина замолчал. Затянулся, выпустил дым в окно. Я видела, как его пальцы дрожат — от холода или от воспоминаний.

— Не моё дело, — сказал он. — Пусть сам расскажет. Если захочет.

— Расскажите вы, — попросила я. — Пожалуйста. Я должна понять. Он не говорит о себе. Я живу в его доме, я сплю в его постели, я видела, как он убивает — но я ничего о нём не знаю. Откуда он взялся. Почему стал таким. Что у него внутри.

Мужчина посмотрел на меня в зеркало. Долго. Оценивающе. Я не отвела взгляд.

— Ты серьёзная? — спросил он. — Или так, поиграть?

— Я мать больного ребёнка, — сказала я. — Я подписала бумагу, чтобы он спас моего сына. Я живу в его доме. Я видела, как он убивает. У меня нет права играть.

Мужчина выключил сигарету, закрыл окно. В салоне стало тихо — только шуршали шины по снегу.

— Ладно, — сказал он. — Слушай. Но ему не говори. Он меня убьёт.

— Не убьёт, — сказала я. — Вы его друг.

— Друзей у него нет, — сказал мужчина. — Есть только те, кого он терпит. И я — один из них. Потому что был рядом, когда Аня умирала.

***

— У Зверя была сестра, — начал он. — Сводная. Мать его родила её, когда он уже был в детдоме. Но они не разлучались — мать забирала его на выходные, он её нянчил. Сбегал из интерната, чтобы сидеть с ней. Однажды его поймали, наказали, поставили в угол на горох — он всё равно сбежал на следующей неделе.

Я смотрела на него, не дыша. В голове рисовалась картина: худой, злой мальчишка, который идёт через весь город пешком, потому что денег на автобус нет, просто чтобы увидеть маленькую сестру.

— Девочку звали Аней, — продолжал он. — Она была красивая, весёлая. Улыбалась всегда. И очень любила брата. Зверь — тогда ещё не Зверь, просто Андрей — души в ней не чаял. Ради неё готов был на всё. Воровал, дрался, рисковал — всё ради неё.

Он замолчал. Достал новую сигарету, но не закурил — крутил в пальцах.

— Когда Ане было пять, она заболела, — сказал он. — Рак крови. Лейкоз. Врачи сказали, что операция нужна срочно, но денег у матери не было. Ни копейки. Она работала уборщицей, жила в общаге, по ночам мыла полы в офисах. Андрею тогда было пятнадцать. Он узнал, что операция стоит сто тысяч. Это были огромные деньги. Он тогда впервые понял, что такое бедность — не когда у тебя нет новой куртки, а когда у твоего ребёнка нет шанса выжить.

— И он их нашёл? — спросила я.

— Он их украл, — сказал мужчина. — У местного авторитета. Рисковал жизнью. Его поймали, избили — я видел его потом, лицо было неузнаваемо, два ребра сломаны. Но деньги он спрятал. Принёс матери, сказал: «Лечи Аню».

— И что?

Мужчина посмотрел на меня. Глаза были мокрыми. Я видела, как он сглатывает.

— Было поздно, — сказал он. — Операцию сделать не успели. Болезнь прогрессировала слишком быстро. Аня умерла за две недели до того, как Андрей принёс деньги. Он не знал, что она так плоха. Мать не сказала — берегла его. Думала, что успеет. А не успела.

У меня перехватило дыхание. Я представила этого мальчика — он бежал через весь город с деньгами, которые чуть не стоили ему жизни, а когда пришёл — комната была пуста. Кроватка пуста. Сестры больше нет.

— Он не знал? — спросила я шёпотом.

— Мать не сказала ему, как всё плохо. Не хотела, чтобы он волновался. А когда он пришёл с деньгами — было поздно. Он не простил себе. И ей не простил. Никогда.

— Что случилось с матерью?

— Она умерла через год. Сердце. Андрей считает, что это она не выдержала вины. Но я думаю — она просто не смогла жить без Ани. И без него. Потому что он её не простил. Ушёл в криминал, перестал приходить. Она умерла в одиночестве.

Мужчина закурил наконец. Выдохнул дым в окно. В салоне запахло горелым табаком.

— С тех пор он спасает детей, — сказал он. — Не всех подряд. Только тех, кто в такой же ситуации, как Аня. Тех, у кого нет денег на операцию. Тех, кто умирает, потому что помощь приходит слишком поздно. Он не говорит об этом. Не афиширует. Просто переводит деньги в больницы, оплачивает лечение, анонимно. Никто не знает. Даже те, кому он помогает, не знают, кто их спас.

— Я не знала, — прошептала я.

— Он не хотел, чтобы ты знала, — сказал мужчина. — Он хотел, чтобы ты думала, что он чудовище. Что ты его вещь. Чтобы ты не привязывалась. Потому что он боится.

— Чего?

— Потерять, — сказал мужчина. — Ещё раз. Как Аню. Он думает, что если привяжется — то обязательно потеряет. Это его проклятие. Он верит в него.

Мы ехали молча. Я смотрела в окно на лес, на снег, на серое небо — и видела пятнадцатилетнего мальчика, который украл деньги для сестры, но не успел. Который нёс их, задыхаясь, ломая рёбра, не чувствуя боли, — а когда пришёл, было поздно.

Вот почему он позвонил в больницу на следующий же день после нашего разговора. Вот почему перевёл миллион до того, как я переступила порог его дома. Вот почему он звонит каждый день и спрашивает о Максиме.

Он не хотел, чтобы ещё один ребёнок умер из-за того, что деньги пришли слишком поздно. Он не хотел, чтобы ещё одна мать стояла на коленях перед пустой кроваткой.

— Спасибо, — сказала я. — Спасибо, что рассказали. Теперь я понимаю.

— Понимаешь? — мужчина усмехнулся. — Дай Бог, чтобы ты никогда не поняла до конца. Такая боль не для всех.

Он остановил машину у больницы.

— Я подожду, — сказал он. — Не торопись. И… береги его. Он хороший. Просто разбитый.

Я вышла. Снег скрипел под ногами. В голове — его история, его боль, его сестра, которую он не спас.

Я шла по коридору больницы, поднималась на третий этаж, толкала дверь палаты — и видела Максима. Живого. Здорового. Спасённого.

Он не успел спасти Аню. Но он спас моего сына.

Я подошла к кровати, обняла Максима, прижала к себе так крепко, как никогда.

— Мам, ты чего плачешь? — спросил он.

— От счастья, — сказала я. — Просто от счастья.

Я сидела с ним два часа, смотрела, как он ест, как смеётся, как строит башню из кубиков — и думала о том, что этот мир жесток. Что одни дети умирают, а другие выживают. Что разница иногда — в каких-то двух неделях. И что есть люди, которые делают всё, чтобы эти две недели не стали приговором.

Я поцеловала Максима в макушку.

— Скоро я заберу тебя домой, — сказала я. — Насовсем.

— А где мы будем жить? — спросил он.

Я замерла. Я не знала ответа.

— Скоро узнаем, — сказала я. — Обещаю.

***

Домой я вернулась в шесть вечера.

Андрей сидел на кухне, пил кофе, читал что-то в планшете. Когда я вошла, поднял голову. В его взгляде — вопрос и какая-то неуверенность.

— Как он? — спросил он.

— Хорошо, — сказала я. — Врачи говорят, выпишут через неделю.

— Я знаю, — сказал он. — Мне уже сказали.

Он помолчал. Отложил планшет.

— Ты долго была. Я волновался.

Я села напротив, посмотрела на него. На его руки — сильные, в шрамах. На лицо — усталое, жёсткое. На глаза — ледяные, пустые.

Но теперь я видела за этим льдом другое. Пятнадцатилетнего мальчика, который плакал над телом сестры. Мужчину, который переводит деньги в больницы, чтобы никто не повторил его судьбу. Человека, который боится потерять тех, кого любит.

— Что? — спросил он, заметив мой взгляд. — Ты смотришь на меня как-то странно.

— Ничего, — сказала я. — Просто смотрю.

— Я не нравлюсь тебе? — спросил он.

— Ты нравишься мне, — сказала я. — Слишком сильно.

Он отложил планшет. Весь подобрался.

— Что случилось? — спросил он. — Ты какая-то другая.

— Я поговорила с твоим другом, — сказала я. — Тем, который вёз меня.

Он замер. Я видела, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть.

— Он рассказал про Аню, — сказала я. — Про твою сестру.

Андрей встал. Резко, так, что стул отъехал назад. Я испугалась — подумала, что он уйдёт. Или ударит. Или вышвырнет меня вон.

Он подошёл к окну, встал ко мне спиной. Его плечи были напряжены — я видела, как под футболкой перекатываются мышцы.

— Он не должен был, — сказал он глухо.

— Он хотел, чтобы я поняла, — сказала я. — И я поняла.

— Что ты поняла?

Я встала, подошла к нему. Встала рядом, но не касалась — дала ему пространство.

— Ты спасаешь детей, потому что не смог спасти её, — сказала я. — Ты переводишь деньги анонимно, потому что не хочешь благодарности. Ты боишься привязываться, потому что боишься потерять. Ты думаешь, что любовь — это всегда боль.

Он молчал. Я видела, как напряжены его плечи. Как его пальцы сжимают подоконник.

— Ты не чудовище, Андрей, — сказала я. — Ты человек, который слишком сильно любил и слишком больно потерял. И который до сих пор носит эту боль в себе.

Он повернулся ко мне. В его глазах — не лёд, не пустота. Боль. Огромная, старая боль, которую он носил в себе двадцать пять лет. Боль, которую он никому не показывал.

— Я не хочу потерять тебя, — сказал он. — И твоего сына.

— Не потеряешь, — сказала я. — Я не Аня. И Максим не Аня. Мы живы. Мы здесь. И мы никуда не уйдём.

Он протянул руку, коснулся моего лица. Осторожно, будто боялся разбить. Большим пальцем провёл по скуле.

— Обещаешь? — спросил он.

— Обещаю, — сказала я.

Он притянул меня к себе, обнял. Крепко. Так, что я слышала, как бьётся его сердце — быстро, тревожно. Я положила голову ему на грудь, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается.

Я обняла его в ответ. Провела рукой по его спине — по шрамам, которые видела утром.

— Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста.

— Я здесь, — сказала я. — Я никуда не уйду.

***

Мы сидели на кухне, пили чай — мятный, как он любил. Я рассказывала про Максима — как он улыбнулся, когда увидел меня, как рассказал про медсестру Лену, которая принесла ему мороженое, как попросил купить новый самокат, когда выпишется.

Андрей слушал. Улыбался — той неловкой, кривой улыбкой, которая появлялась, когда он забывал быть Зверем.

— Он похож на тебя, — сказал он. — Глаза такие же.

— Упрямые? — спросила я.

— Живые, — сказал он. — У него глаза живые. А у многих детей они уже мёртвые. С рождения.

— Ты много детей видел?

— Достаточно, — сказал он. — Я финансирую несколько детских домов. И больниц. Анонимно.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Потому что никто другой не делает, — сказал он. — Государству плевать. Богатым плевать. А у меня есть деньги. И я помню, каково это — когда у твоего близкого болезнь, а у тебя нет ни копейки, чтобы помочь.

Он отпил чай, поставил кружку.

— Я не спасаю мир, — сказал он. — Я просто делаю то, что могу. Чтобы таких, как Аня, было меньше.

— Ты хороший человек, — сказала я.

Он усмехнулся — горько, с каким-то надрывом.

— Я убивал людей, — сказал он. — Я нарушал закон. Я делал вещи, за которые в тюрьме дают пожизненное. Я не хороший.

— Ты делал то, что должен был, чтобы выжить, — сказала я. — А то, что ты делаешь для других — это выбор. Ты выбрал спасать детей. Ты выбрал спасти моего сына. Это делает тебя хорошим.

Он посмотрел на меня. Долго. В его глазах — удивление и что-то ещё, похожее на надежду.

— Ты странная, — сказал он.

— Почему?

— Потому что смотришь на меня и видишь не то, что все. Все видят Зверя. А ты видишь… меня.

— Я вижу тебя, — сказала я. — Настоящего. И он мне нравится.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб — осторожно, почти по-отцовски.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что не боишься.

— Боюсь, — сказала я. — Но остаюсь.

***

В эту ночь я снова пришла к нему.

Не потому что боялась. А потому что не хотела спать одна. Потому что его тепло, его дыхание, его руки — стали для меня домом.

Он лежал на спине, смотрел в потолок. Я легла рядом, положила голову ему на плечо. Его рука сразу легла на мою талию — привычно, будто всегда там была.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Расскажи мне об Ане. Какой она была?

Он молчал. Я думала, что не ответит. Но через минуту я услышала его голос — тихий, почти неслышный.

— Маленькой, — сказал он. — Светловолосой. Веснушки. Она всегда смеялась. Даже когда болела. Даже когда было больно.

— Она любила тебя?

— Очень, — его голос дрогнул. — Я был для неё всем. Она звала меня «Андрюша» и вечно таскалась за мной хвостиком. Я читал ей сказки на ночь. Она засыпала у меня на руках.

— Тебе её не хватает?

— Каждый день, — сказал он. — Даже спустя двадцать пять лет. Я просыпаюсь и думаю: что бы я отдал, чтобы она была жива.

— Ты отдал себя, — сказала я. — Ты стал тем, кто есть, потому что не смог спасти её. Это твоя боль. И твоя сила.

Он повернул голову, посмотрел на меня.

— Откуда ты такая умная? — спросил он.

— Я мать, — сказала я. — Матери учатся понимать боль. Даже когда о ней не говорят.

Он обнял меня, притянул ближе. Его рука легла на мою талию — тяжёлая, горячая.

— Спи, — сказал он. — Завтра новый день.

Я закрыла глаза. Слушала его дыхание — ровное, спокойное. Чувствовала его тепло, его запах, его руки, которые держали меня так, будто я была чем-то бесценным.

«Он спас моего сына, — подумала я. — А теперь я спасу его».

Не от врагов — от одиночества. От боли. От него самого.

Я уснула с мыслью, что завтра скажу ему то, что боялась сказать себе.

Что я люблю его.

***

Я проснулась от того, что он смотрел на меня.

Лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел. Не так, как раньше — оценивающе, холодно. А по-другому. С теплом. С чем-то, что я не решалась назвать своим именем.

— Ты долго спала, — сказал он.

— Который час? — спросила я.

— Полдень. Я не стал тебя будить. Ты устала.

Я села, потёрла глаза. Волосы растрепались, лицо опухшее после сна — я выглядела ужасно. Но он смотрел так, будто я была красивой. Смотрел и улыбался — той самой неловкой, редкой улыбкой.

— Андрей, — сказала я. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Он ждал. Я видела, как напряглись его плечи — он боялся. Боялся того, что я скажу.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Знаю, что не должна. Знаю, что ты опасен. Знаю, что у нас нет будущего. Но я люблю тебя. И не могу с этим ничего сделать.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала задыхаться.

Потом он взял моё лицо в ладони, притянул к себе, поцеловал.

Не так, как в прошлый раз — неуклюже, жёстко. А медленно, нежно, будто боялся разбить. Я чувствовала, как дрожат его руки — этот человек, который убивал голыми руками, дрожал от того, что целует меня.

— Я тоже, — сказал он, оторвавшись от моих губ. — Я тоже люблю тебя. И не знаю, что с этим делать.

— Ничего не делай, — сказала я. — Просто будь рядом.

Он обнял меня. Крепко. Так крепко, что я слышала, как бьётся его сердце — быстро, радостно.

Я положила голову ему на грудь, закрыла глаза.

— С тобой тише, — сказал он. — И светлее.

— А с тобой — безопаснее, — сказала я.

— Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности, — сказал он. — Клянусь.

Я верила ему.

Потому что он был Зверем. Потому что он убивал ради меня. Потому что он спас моего сына. Потому что он любил меня.

И потому что я любила его.

— Всё будет хорошо, — прошептала я.

— Обещаешь? — спросил он, как Максим.

— Обещаю, — сказала я.

И в этот раз я не врала.