Глава 9

Я проснулась с мыслью, что хочу приготовить ужин.

Не потому что он просил. Не потому что это входило в мои обязанности. А потому что я хотела сделать ему приятно. По-настоящему. Не как вещь, которая выполняет приказ, а как женщина, которая заботится о мужчине. Как жена. Пусть даже без штампа в паспорте. Пусть даже без обещаний.

В доме был повар. Я видела его дважды — невысокий полноватый мужчина лет пятидесяти, который приходил по утрам, готовил завтрак и обед, а к вечеру исчезал. Его звали Виктор Петрович. Он не разговаривал со мной — только здоровался и уходил на кухню. Я была для него чужой, временной, не заслуживающей внимания.

Сегодня я решила, что Виктор Петрович может отдохнуть.

Я спустилась вниз в девять утра. Андрей уже уехал — на столе стоял завтрак, накрытый под крышкой, чтобы не остыл. Яичница, тосты, сок. Всё идеально — ровно, правильно, без души. Я съела, вымыла посуду и пошла на кухню.

Холодильник был полон. Мясо, овощи, рыба, сыры, фрукты. Я перебрала продукты, прикидывая, что можно приготовить. Ужин должен быть особенным — не потому что повод, а потому что я хотела сказать ему что-то важное. Словами я не умела — только едой. Моя мама говорила: «Дочь, если хочешь показать мужчине, что он тебе дорог, накорми его. Не подарками, не ласками, а едой. Потому что еда — это жизнь. Еда — это забота».

Я выбрала мясо. Говядина. Тысяча граммов мраморной, с тонкими прожилками жира. Картошка. Свежая зелень. Грибы. Лук, морковь, чеснок — всё, что пахнет домом.

Я решила сделать жаркое по-домашнему — то, что готовила мама, когда я была маленькой. То, что всегда пахло теплом и безопасностью. В детстве я ненавидела этот запах — он был слишком резким, слишком навязчивым. А теперь я поняла, что он значил: «Ты дома. Ты в безопасности. Я рядом».

В одиннадцать пришёл Виктор Петрович.

Он зашёл на кухню, увидел меня у плиты, и замер.

— Марина Владимировна? — сказал он. — Что вы делаете?

— Готовлю ужин, — сказала я, не оборачиваясь.

— Но это моя работа, — в его голосе звучало недоумение. И лёгкая обида.

Я повернулась. Он стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел на меня с выражением «что эта женщина делает на моей территории». Я понимала его. Кухня была его царством, его гордостью. А я вторгалась без спроса.

— Сегодня вы свободны, Виктор Петрович, — сказала я. — Я хочу приготовить сама.

— Андрей Сергеевич не любит, когда меняют его распорядок, — сказал он.

— Андрей Сергеевич сегодня поужинает тем, что я приготовлю, — сказала я. — И ему понравится.

Я сказала это увереннее, чем чувствовала. Потому что не знала, понравится ли ему. Я не была хорошим поваром. Я была матерью-одиночкой, которая готовила макароны с сосисками, когда не было времени, и суп из пакетика, когда не было денег. Моя кулинарная книга состояла из трёх блюд: яичница, макароны и то самое жаркое, которое я не готовила года три.

Виктор Петрович покачал головой, развернулся и ушёл.

— Удачи, — бросил он через плечо. И в его голосе не было доброжелательности.

Я осталась одна на кухне. Включила духовку. Достала разделочную доску. Нож.

— Назло повару, — прошептала я и улыбнулась.

***

Я резала мясо, и руки дрожали.

Не от страха — от волнения. Я хотела, чтобы ему понравилось. Хотела увидеть его лицо, когда он попробует. Хотела, чтобы он сказал «вкусно» — не из вежливости, а потому что это будет правда.

Я вспоминала мамины уроки. Как она стояла у плиты, как её руки — усталые, красные от воды — ловко управлялись с ножом и сковородой. «Мясо режь поперёк волокон, — говорила она. — Тогда оно будет мягким». «Лук не три на тёрке, он даст горечь». «Соли в конце, когда мясо уже запечаталось».

Я делала всё, как она учила. Медленно, осторожно, боясь ошибиться. Говядина легла на доску ровными кусками. Лук — мелкими кубиками. Морковь — тонкой соломкой.

Я обжарила говядину до золотистой корочки. Масло шипело, мясо меняло цвет — от красного к коричневому, аппетитному. Запах поплыл по кухне — такой родной, такой домашний. Я закрыла глаза на секунду и представила маму. Она стояла бы сейчас рядом, поправляла меня, говорила: «Не торопись, дочка. Любовь не терпит спешки».

Я бросила лук, морковь, грибы. Помешала. Залила бульоном — тем самым, который Виктор Петрович сварил вчера. Поставила томиться в духовку.

Запах поплыл по дому. Он заполнил коридоры, поднялся на второй этаж, просочился в спальни. Я открыла окно на кухне, чтобы не было слишком душно, и холодный февральский воздух смешался с ароматом мяса и трав.

Я стояла у плиты, смотрела на огонь, и думала о нём. О том, как он смотрит на меня. О том, как его руки лежат на моей талии. О том, как он сказал: «Я люблю тебя».

Это было странно. Страшно. Неправильно.

Он — криминальный авторитет. Он убивал людей. Он носит шрамы на спине и лёд в глазах. Он не должен уметь любить.

Но он умел.

Он умел так, как умеют только сломанные люди — отчаянно, неуклюже, до боли. Он не говорил красивых слов. Не дарил цветов. Не водил в рестораны. Он просто был рядом. Просто защищал. Просто смотрел на меня так, будто я была единственным светом в его темноте.

Я любила его за это.

И боялась.

Не его — себя. Потому что знала: если я влюблюсь по-настоящему, я не смогу уйти. А остаться с ним — значит остаться в его мире. В мире, где люди умирают. Где на тебя могут напасть с ножом. Где твой сын никогда не будет в безопасности.

Но что, если безопасность — это иллюзия? Что, если никто и никогда не в безопасности? Что, если единственное, что имеет значение — это быть рядом с тем, кто делает тебя счастливой?

Я вспомнила свой брак. Илью. Как мы жили вместе пять лет, а я никогда не готовила для него с такой заботой. Я готовила, потому что надо. Потому что муж должен быть сыт. Потому что так принято. Но никогда — от сердца. Никогда — с мыслью «я хочу, чтобы ему было хорошо».

С Андреем было по-другому. С ним я хотела. С ним я выбирала. С ним я не чувствовала долженствования — только желание.

Я не знала ответов на свои вопросы. Я знала только, что сейчас, в этот момент, я стою у плиты и готовлю ужин для мужчины, которого люблю. И это — самое правильное, что я делала за долгое время.

***

Андрей приехал в семь.

Я слышала, как заурчал двигатель за окном, как хлопнула дверь машины, как его шаги — тяжёлые, быстрые — прошли по коридору. Он всегда ходил быстро — будто опаздывал. Или будто кто-то гнался за ним.

Я стояла у плиты, помешивала соус. Сердце колотилось где-то в горле. Я вдруг испугалась — по-настоящему, остро. А вдруг ему не понравится? А вдруг он разозлится? А вдруг скажет: «Не лезь не в своё дело»?

Он зашёл на кухню и остановился.

— Что это? — спросил он.

— Ужин, — сказала я, не оборачиваясь. — Я готовила.

— Где Виктор Петрович?

— Я отправила его домой, — сказала я. — Сегодня я хочу приготовить сама.

Он молчал. Я боялась повернуться — думала, что увижу недовольство. Или злость. Он не любил, когда кто-то менял его порядки.

Я слышала, как он дышит. Ровно, спокойно. Потом — шаги. Он подошёл ближе, заглянул в кастрюлю.

— Пахнет хорошо, — сказал он.

Я выдохнула. Повернулась.

Он стоял в двух шагах, смотрел на меня. Не сердито — с любопытством. Как смотрят на новую книгу, которую ещё не открывали, но уже чувствуют, что она может быть интересной.

— Садись, — сказала я. — Сейчас подам.

Он сел за стол. Я поставила перед ним тарелку — жаркое, картофельное пюре, свежая зелень. Налила красного вина. Зажгла свечу — ту, что нашла в ящике. Маленькую, белую, почти доплавленную.

Он взял вилку, отрезал кусок мяса, поднёс ко рту.

Я смотрела, не дыша.

Он прожевал. Его лицо не изменилось — ни улыбки, ни одобрения. Он прожевал, проглотил, отрезал следующий кусок.

— Ну как? — спросила я. Голос дрожал.

Он посмотрел на меня.

— Мясо пересолено, — сказал он. — Соус жидкий. Картошка комками.

У меня упало сердце. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — обидные, глупые слёзы. Я так старалась. Я так хотела.

— Извини, — сказала я. — Я не умею… я не повар. Я просто хотела…

— Я не закончил, — перебил он.

Я замолчала.

— Мясо пересолено, — повторил он. — Но оно тает во рту. Соус жидкий, но он пахнет детством. Картошка комками, но эти комки — как у моей матери.

Он положил вилку, посмотрел на меня. В его глазах — не лёд, не критика. Тепло.

— Это лучший ужин, который я ел за последние двадцать лет, — сказал он. — Спасибо.

Я не сдержала улыбки. Села напротив, налила себе вина.

— Ты говорил, что твоя мать не готовила, — сказала я.

— Не готовила, — сказал он. — Но когда я приезжал к ней на выходные, она пыталась. У неё всегда получалось пересолено и комками. Я ненавидел это тогда. А теперь понимаю, что это была любовь. Просто она не умела иначе.

Он съел всё. До последней крошки. Вытер тарелку хлебом, положил в рот, прожевал.

— Ты голоден, — сказала я.

— Я всегда голоден, — сказал он. — Просто не всегда есть то, что хочется есть.

— А сейчас было то, что хочется?

— Сейчас было, — сказал он. — Спасибо.

***

После ужина мы сидели на кухне, пили чай. Я смотрела на него — на его руки, сжимающие кружку, на его лицо, освещённое мягким светом лампы. Он был красивым. Не той красотой, которую показывают по телевизору — а настоящей. Грубой. Мужской.

Свеча догорела, погасла. Остался только свет лампы — жёлтый, тёплый, как масло.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Ты не боишься меня?

Он поднял глаза. Удивился.

— Почему я должен тебя бояться?

— Я не знаю, — я пожала плечами. — Ты привык контролировать всё. А я — непредсказуемая. Я могу уйти. Могу предать. Могу сделать что-то, что тебе не понравится.

— Ты не предашь, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу людей, — сказал он. — За двадцать пять лет я научился отличать тех, кто врёт, от тех, кто говорит правду. Ты не врёшь.

— Но ты не боишься, что я уйду?

Он помолчал. Поставил кружку на стол, провёл рукой по лицу — жест усталости, который я уже знала.

— Боюсь, — сказал он. — Но это не страх. Это… я не знаю, как это называется. Я привык, что все уходят. Мать умерла. Сестра умерла. Друзей не было. Любовницы уходили сами, когда понимали, что я не дам им то, что они хотят. Я привык быть один.

— А сейчас?

— А сейчас ты здесь, — сказал он. — И я не знаю, что с этим делать. Потому что если ты уйдёшь, я не смогу привыкнуть снова.

Я взяла его руку — большую, тёплую, в шрамах.

— Я не уйду, — сказала я. — Я обещала.

Он сжал мои пальцы.

— Теперь твоя очередь, — сказал он. — Ты не боишься меня. Почему?

Я задумалась. Вопрос был не простым. Я прокрутила в голове всё — его руки, его глаза, его прошлое. Страх был. Он был всегда — с первого дня, когда я переступила порог его дома. Но был и другой страх — тот, который я носила в себе годами.

— Боюсь, — сказала я. — Но больше боюсь равнодушия.

— Равнодушия?

— Того, что ты перестанешь смотреть на меня. Перестанешь замечать. Перестанешь заботиться. Стану для тебя просто мебелью, которую можно выбросить, когда надоест.

— Ты не мебель, — сказал он.

— Я знаю, — сказала я. — Но я боялась, что стану. В первый день, когда ты сказал «ты — моя вещь», я поверила. Я думала, что тридцать дней буду пустым местом, которое ты используешь и выбросишь.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Знаешь, в чём разница между страхом и равнодушием? — спросила я. — Страх — это когда тебе больно. Равнодушие — когда тебе всё равно. Когда тебя не замечают, не слышат, не видят. Я боюсь боли. Но я больше боюсь пустоты. Боюсь стать невидимкой. Боюсь, что однажды я проснусь, а ты посмотришь на меня и не увидишь ничего.

— А теперь? — спросил он. — Теперь ты боишься?

— Теперь я знаю, что ты не выбросишь, — сказала я. — Потому что ты смотришь на меня так, будто я — единственное, что у тебя есть.

Он наклонился. Поцеловал меня.

Резко. Почти больно.

Его губы были жёсткими, требовательными. Он целовал так, будто хотел выпить меня до дна. Будто боялся, что это в последний раз. Будто хотел запомнить вкус, запах, тепло — на случай, если завтра меня не станет.

Я отвечала. Обхватила его шею руками, прижалась ближе. Чувствовала его дыхание, его запах, его руки, которые сжимали мою талию. В этом поцелуе не было нежности — была отчаянная, животная потребность. Он не целовал — он впивался, кусал, требовал.

Он отстранился.

— Уходи, — сказал он.

Я не поняла.

— Что?

— Уходи, — повторил он. — Пока я не испортил тебя совсем.

Он встал, отошёл к окну. Встал ко мне спиной — такой же, как тогда, когда я сказала про Аню. Напряжённый, сжатый, как пружина.

Я смотрела на его спину — широкую, сильную. На его руки, сжатые в кулаки. На его затылок — волосы взлохмачены, шея напряжена.

— Андрей, — я подошла к нему, коснулась плеча. — Ты не испортишь меня. Я уже взрослая. Я сама принимаю решения.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Я приношу смерть. Всем, кто рядом. Моя мать умерла. Сестра умерла. Мои враги умирают. Мои друзья умирают. Я — чёрная метка.

— Ты спас моего сына, — сказала я. — Ты спас меня. Ты не приносишь смерть — ты приносишь жизнь.

Он повернулся. В его глазах — боль. Огромная, старая боль, которую он прятал за льдом двадцать пять лет. Она вырвалась наружу — и я увидела не Зверя, а мальчика, который не смог спасти сестру.

— Если с тобой что-то случится, я не прощу себе, — сказал он. — Если с твоим сыном что-то случится, я убью себя.

— Ничего не случится, — сказала я. — Мы будем осторожны.

— Я не могу быть осторожным, — сказал он. — Я — Зверь. Я привлекаю опасность. Каждый день кто-то хочет меня убить. И теперь они знают о тебе. О нём.

— Тогда защити нас, — сказала я. — Как умеешь.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала задыхаться. В его глазах боролись два человека — тот, кто хотел оттолкнуть меня, чтобы спасти, и тот, кто не мог отпустить.

— Ты сумасшедшая, — сказал он.

— Возможно, — сказала я. — Но я твоя сумасшедшая.

Он усмехнулся — той неловкой, кривой усмешкой. Потом обнял меня. Прижал к себе так сильно, что захрустели кости.

— Идём, — сказал он. — Поздно. Завтра рано вставать.

***

Мы лежали в его кровати. Он обнимал меня — осторожно, будто боялся сломать. Я чувствовала его дыхание на своих волосах, его сердце — оно билось ровно, спокойно, в унисон с моим.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Ты когда-нибудь любил? До меня?

Он молчал. Я думала, что не ответит. Такие вопросы он обычно оставлял без ответа.

— Нет, — сказал он. — Не умел. Не умею до сих пор. Я не знаю, что такое любовь. Я знаю только, что когда ты рядом, мне легче дышать. Когда ты далеко — я не могу найти себе места. Если это любовь — то да, люблю.

— Это любовь, — сказала я. — Самая настоящая.

— А ты? — спросил он. — Ты любила?

— Замужем была, — сказала я. — Думала, что люблю. А потом поняла, что это была привычка. Удобство. Боязнь одиночества.

— А сейчас?

— Сейчас — другое, — сказала я. — Сейчас я готова умереть за тебя.

— Не надо умирать, — сказал он. — Живи. Ради сына. Ради себя. Ради меня.

Он поцеловал меня в макушку.

— Спи, — сказал он. — Завтра важный день.

— Какой?

— Я познакомлю тебя с одним человеком, — сказал он. — Моим другом. Настоящим.

— Тем, который вёз меня в больницу?

— Нет, — сказал он. — Тот — старый знакомый. А этот — друг. Он знает обо мне всё. И ты должна его узнать.

— Зачем?

— Чтобы если со мной что-то случится, он защитил тебя.

У меня похолодело внутри.

— Что должно случиться?

— Ничего, — сказал он. — Но я должен быть уверен, что ты не останешься одна.

Я прижалась к нему крепче. Вцепилась в его футболку, как маленькая девочка, которая боится, что папа уйдёт.

— Ничего не случится, — сказала я. — Я не позволю.

Он усмехнулся.

— Ты не позволишь? — спросил он. — А что ты сделаешь?

— Я застрелю любого, кто попытается тебя убить, — сказала я. — Ты научил меня стрелять.

Он засмеялся — впервые я слышала его смех. Низкий, хриплый, настоящий. Не усмешку — а смех. От которого теплеет внутри.

— Ты удивительная, — сказал он.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому не смей умирать.

***

Проснулась я от того, что кто-то возился на кухне.

Я спустилась вниз — Андрей стоял у плиты, жарил яичницу. Рядом сидел незнакомый мужчина — лет сорока, с тёмными волосами, короткой стрижкой и внимательными глазами. Он пил кофе и читал новости в телефоне. Одной рукой листал ленту, другой крутил чашку — привычный жест человека, который привык делать несколько дел одновременно.

— Знакомься, — сказал Андрей, кивнув на мужчину. — Это Кирилл. Мой друг.

Кирилл поднял голову, посмотрел на меня. Улыбнулся — открыто, по-доброму. Не так, как улыбаются чужим — а как улыбаются своим.

— Марина, — сказал он. — Я много о тебе слышал.

— Хорошего? — спросила я, садясь за стол.

— Разного, — он усмехнулся. — Но в основном хорошего.

Андрей поставил передо мной тарелку с яичницей. Она была идеальной — ровно такой, как я любила.

— Кирилл — мой зам, — сказал он. — Если со мной что-то случится, он возьмёт управление на себя. И защитит тебя.

— Ничего не случится, — сказала я.

— Дай Бог, — сказал Кирилл. — Но подстраховаться не помешает.

Он протянул мне визитку — маленькую, белую, с одним только именем и номером телефона. Ни адреса, ни должности, ни названия компании. Только «Кирилл» и семь цифр.

— Если я понадоблюсь — звони в любое время, — сказал он. — Даже ночью.

— Спасибо, — сказала я.

Мы позавтракали втроём. Кирилл рассказывал какие-то истории из прошлого — про то, как они с Андреем начинали, как брали первые объекты, как чуть не погибли в перестрелке пять лет назад. Андрей слушал, иногда усмехался, но не перебивал.

— Он изменился, — сказал Кирилл, кивнув на Андрея. — Раньше он был как каменный. Ни улыбки, ни эмоций. А теперь — смотри, даже смеётся.

— Не преувеличивай, — сказал Андрей.

— Я не преувеличиваю, — сказал Кирилл. — Ты стал человеком, брат.

Андрей посмотрел на меня. В его глазах — тепло.

— Это она, — сказал он. — Она меня таким сделала.

Я покраснела. Уткнулась в тарелку, делая вид, что сосредоточена на яичнице.

Кирилл ушёл через час. Перед выходом он пожал мне руку — крепко, по-мужски.

— Береги его, — сказал он. — Он хороший. Просто забыл об этом.

— Я помню, — сказала я. — Я не дам забыть.

Он кивнул, вышел. Мы остались одни.

***

После завтрака он сказал: «Одевайся. Погуляем».

— Погуляем? — удивилась я. — Ты разрешаешь выйти из дома?

— Я иду с тобой, — сказал он. — Так что да, разрешаю.

Мы оделись тепло — февраль не сдавал позиций. Он надел чёрное пальто, я — свой старый пуховик, который взяла из дома. На улице было морозно — градусов десять, не меньше. Снег скрипел под ногами, воздух был колючим, свежим.

Он взял меня за руку. Мы пошли по аллее — медленно, как старики. Снежинки падали на лицо, таяли, стекали по щекам.

— Красиво, — сказала я.

— Скучно, — сказал он. — Я не люблю лес. Он слишком тихий.

— А что ты любишь?

— Город, — сказал он. — Шум, суету, движение. Когда вокруг люди — я чувствую себя живым.

— А сейчас? — спросила я. — Сейчас ты чувствуешь себя живым?

Он остановился, повернулся ко мне. Посмотрел в глаза. В его взгляде не было льда — только тишина и свет.

— Сейчас — да, — сказал он. — Потому что ты рядом.

Он поцеловал меня — не резко, как вчера, а нежно, медленно. Я чувствовала его губы, его дыхание, его руки, которые обнимали меня за талию. В этом поцелуе не было боли — только обещание.

Когда мы оторвались друг от друга, я увидела в его глазах слёзы.

— Андрей, ты плачешь? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Снежинка попала.

Я улыбнулась. Провела пальцем по его щеке — влажной.

— Ты плачешь, — сказала я. — Это нормально. Мужчины тоже плачут.

— Я не мужчина, — сказал он. — Я Зверь.

— Ты мужчина, — сказала я. — Самый настоящий. Который не боится чувств.

Он обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, взволнованно.

— Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста.

— Я здесь, — сказала я. — Я никуда не уйду.

***

Вечером мы сидели у камина. Он горел — настоящий, живой огонь. Я сидела на ковре, прислонившись к его ногам. Он гладил меня по волосам — медленно, задумчиво, будто перебирал чётки.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что.

— Что?

— Если тебе будет больно — скажи мне. Если тебе будет страшно — скажи мне. Если тебе будет плохо — не молчи. Я хочу знать. Я хочу быть рядом.

Он молчал. Я слышала, как потрескивают дрова в камине. Как тикают часы на стене. Как бьётся моё сердце.

— Хорошо, — сказал он. — Обещаю.

— И ещё, — сказала я. — Когда всё это закончится — когда враги уйдут, когда опасность минует — я хочу, чтобы мы уехали. Далеко. Туда, где никто нас не знает. Где нет криминала, нет убийств, нет прошлого.

— А твой сын? — спросил он.

— Он поедет с нами, — сказала я. — Ты станешь ему отцом. Настоящим. Каким у него никогда не было.

Я подняла голову, посмотрела на него. Его лицо было освещено огнём — жёлтым, живым. Морщины у глаз, шрам на скуле, тяжёлая челюсть. Он был красивым. Не той красивой, которую показывают в кино, а настоящей — мужской, грубой, сломанной.

— Ты просишь многого, — сказал он.

— Я знаю, — сказала я. — Но ты же Зверь. Ты привык получать то, что хочешь.

— Я хочу тебя, — сказал он. — И твоего сына. И тишины в голове. И света в глазах. Ты даёшь мне всё это.

— Тогда пообещай, — сказала я. — Что мы уедем.

— Обещаю, — сказал он. — Когда всё закончится.

Я повернулась, села на колени, взяла его лицо в ладони. Посмотрела в глаза — ледяные, пустые, но такие живые сейчас.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я тебя тоже, — сказал он. — Сильнее, чем кого-либо.

Я поцеловала его — нежно, медленно. Без боли, без страха. Просто любя.

Он обнял меня. Мы сидели у камина, обнявшись, и смотрели на огонь. Дрова потрескивали, угли тлели, пламя танцевало.

— С тобой тише, — сказал он.

— С тобой — дома, — сказала я.

— Мы построим новый дом, — сказал он. — Там, где никто нас не найдёт. Где мы будем в безопасности.

— И где дверь в моей комнате будет закрываться, — улыбнулась я.

— И где дверь в моей комнате будет всегда открыта для тебя, — сказал он.

Я положила голову ему на плечо, закрыла глаза.

Огонь потрескивал. За окном падал снег. А мы были вместе.

И это было главное.