Глава 10

Я проснулась от того, что Андрей разговаривал по телефону в коридоре.

Обычно он выходил из комнаты, когда звонили — не хотел, чтобы я слышала его разговоры. Но сегодня он забыл закрыть дверь. Или специально оставил открытой. Я не знала.

— Когда? — спросил он. Голос был тихим, но напряжённым. — Сколько их?.. Кто заказчик?.. Серёжа?.. Ясно.

Он замолчал. Я слышала, как он ходит по коридору — тяжёлые, быстрые шаги.

— Собери всех, — сказал он. — Через час совещание. И приведи Кирилла.

Он сбросил вызов, зашёл в комнату. Увидел, что я не сплю — сижу на кровати, смотрю на него.

— Ты слышала? — спросил он.

— Не всё, — сказала я. — Но достаточно, чтобы понять: что-то случилось.

Он сел на край кровати, провёл рукой по лицу.

— Серёжа объявил охоту, — сказал он. — Тот, рыжий. Он хочет меня убить. И всех, кто со мной.

— Включая меня?

— Включая тебя, — сказал он. — И твоего сына.

У меня похолодело внутри. Я сжала одеяло в кулаках.

Он встал, подошёл к окну. Я видела его спину — напряжённую, широкую. Он не смотрел на меня. Боялся, что я увижу его лицо.

— Как давно? — спросила я.

— Вчера ночью, — сказал он. — Кирилл узнал от своих людей. Серёжа нашёл заказчика. Кто-то из соседней области. Заплатил аванс.

— И теперь нас будут убивать за деньги?

Он повернулся. В его глазах — усталость.

— Тебя — нет, — сказал он. — Тебя будут брать живой. Чтобы я сдался. Чтобы я пришёл спасать. А когда приду — убьют сразу. Меня. А потом тебя.

Я сжала кулаки. Внутри поднималась волна страха — но не того, парализующего, а того, который превращается в злость.

— Что мы будем делать? — спросила я.

— Ты будешь собирать вещи, — сказал он. — Я отправляю вас с Максимом за границу.

— Что?

— В Испанию, — сказал он. — У меня там дом. Тихое место, далеко от города. Никто вас не найдёт.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он говорил это спокойно, будто речь шла о поездке на выходные. Будто не отправлял меня и моего сына в чужую страну, где я никого не знаю, где не говорят на моём языке, где я буду одна.

— Нет, — сказала я.

Он поднял голову. Посмотрел на меня.

— Что значит «нет»?

— Я не поеду, — сказала я. — Я не брошу тебя.

— Ты не бросаешь, — сказал он. — Ты уезжаешь в безопасное место. Это временно. Когда я разберусь с Серёжей, я приеду за вами.

— А если ты не разберёшься? — спросила я. — Если он убьёт тебя? Что тогда? Я останусь в чужой стране с ребёнком, без денег, без документов, без мужа?

— Документы я сделаю, — сказал он. — Деньги переведу. С домом всё решено. Ты не пропадёшь.

— Андрей, — я встала, подошла к нему, взяла за руку. — Я не хочу быть в безопасности, если тебя не будет рядом. Я не хочу жить в твоём доме в Испании, зная, что ты здесь, под пулями, а я ничего не могу сделать.

— Ты можешь сделать только одно — остаться в живых, — сказал он. — Ради сына.

— А ты? — спросила я. — Ты останешься в живых?

Он промолчал.

Я смотрела в его глаза — ледяные, пустые, но такие родные уже. Он не верил, что выживет. Он отправлял нас, потому что готовился к смерти.

— Ты не уверен, — сказала я. — Ты сам не знаешь, увидимся ли мы снова.

— Я не могу тебе обещать, — сказал он. — Я никогда ничего не обещаю. Но я сделаю всё, чтобы вернуться.

— А если не получится?

Он молчал.

— Вот видишь, — сказала я. — Ты сам не уверен. Ты отправляешь нас, потому что боишься, что не выживешь. А я не хочу быть вдовой, которая не простилась с мужем.

— Я тебе не муж, — сказал он.

— Ты мне муж, — сказала я. — По духу. По сердцу. По всему, что важно. И я не брошу того, кто спас моего мальчика.

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох.

— Ты не понимаешь, Марина, — сказал он. — Если они возьмут тебя… я не смогу стрелять. Я не смогу думать. Я сдамся сам. И мы все умрём.

— Тогда не дай им взять меня, — сказала я. — Защити.

— Я не могу быть везде одновременно.

— А я не могу быть там, где тебя нет, — сказала я.

***

Он встал, отошёл к окну. Встал ко мне спиной — как всегда, когда хотел скрыть лицо.

— Ты должна ехать, — сказал он. — Это не обсуждается.

— Обсуждается, — сказала я. — Я не вещь, которую можно отправить куда-то против её воли. Я — человек. Я — женщина. И я принимаю решения сама.

Он повернулся. Глаза — ледяные, злые.

— Ты не понимаешь, что здесь происходит, — сказал он. — Серёжа — псих. Он не остановится ни перед чем. Он убьёт тебя, чтобы добраться до меня. Он убьёт твоего сына, чтобы сделать мне больно.

— Тогда защити нас, — сказала я. — Как ты умеешь.

— Я не могу защитить вас, если вы будете рядом, — сказал он. — Я буду отвлекаться. Я буду думать о вас. Я сделаю ошибку. И тогда мы все умрём.

— А если мы уедем, ты будешь думать о нас меньше? — спросила я. — Или больше?

Он замолчал.

— Ты будешь думать о нас каждую секунду, — сказала я. — И это тоже отвлечёт тебя. Разницы нет.

— Есть, — сказал он. — Если вы здесь, вы в опасности. Если вы там — вы в безопасности.

— Никто и нигде не в безопасности, — сказала я. — Я думала, что в своей квартире, с сыном, я в безопасности. А потом он заболел. И я поняла, что безопасности не существует. Есть только страх. И любовь. И выбор.

— Ты выбрала страх? — спросил он.

— Я выбрала любовь, — сказала я. — И остаюсь.

Он ударил кулаком по стене.

Звук был глухим, тяжёлым. Гипсокартон треснул.

Я вздрогнула. Он никогда не проявлял агрессию при мне — даже в тот раз, когда убил человека, он был спокоен. А сейчас — сейчас он был в ярости.

— Ты думаешь, я хочу вас отправлять? — сказал он, и голос его дрожал. — Ты думаешь, мне легко? Я каждую ночь не сплю, потому что представляю, как ты лежишь в луже крови. Я просыпаюсь в холодном поту, потому что мне снится, что я не успел.

— Андрей…

— Нет, ты послушай, — он подошёл ко мне, встал близко — так близко, что я чувствовала его дыхание. — Я никогда никого не боялся. Ни бандитов, ни ментов, ни смерти. А теперь я боюсь. Каждую секунду. Боюсь, что ты выйдешь из комнаты и не вернёшься. Боюсь, что телефонный звонок принесёт плохие новости. Боюсь, что я не смогу тебя защитить.

— Ты сможешь, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я верю в тебя, — сказала я.

— Ты дура, — сказал он. — Самая большая дура, которую я встречал.

— Возможно, — сказала я. — Но я твоя дура.

Он схватил со стола чашку — ту, из которой пил кофе утром — и швырнул её в стену. Керамика разлетелась на куски. Я не вздрогнула. Смотрела на него.

— Не беси меня, — сказал он.

— А что ты сделаешь? — спросила я. — Ударишь меня? Убьёшь? Отправишь силой?

— Не искушай, — сказал он сквозь зубы.

Он посмотрел на меня. В его глазах — бешенство, смешанное с болью.

— Я не могу тебя потерять, — сказал он. — Ты понимаешь? Я не могу. Если с тобой что-то случится, я не переживу.

— Тогда не теряй, — сказала я. — Разберись с Серёжей. А я буду рядом. И буду ждать.

Он сжал кулаки, разжал. Снова сжал.

— Ты даже не представляешь, на что идёшь, — сказал он. — Если ты останешься… тебе придётся жить в этом доме как в тюрьме. Без выхода. Без прогулок. Без встреч с подругами. Ты не увидишь никого, кроме меня и охраны.

— Мне ничего не нужно, — сказала я. — Кроме тебя и сына.

— А если я умру?

— Тогда я уеду в Испанию, — сказала я. — Как ты и хотел. Но не раньше.

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала задыхаться.

— Ты сломаешь меня, — сказал он. — Знаешь?

— Я не хочу тебя ломать, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я не умею быть счастливым, — сказал он. — Я умею только выживать.

— Тогда выживи, — сказала я. — Ради нас.

Он отвернулся. Я видела, как дрожат его руки.

***

Он не успокоился.

Он ходил по комнате, сжимал и разжимал кулаки, дышал тяжело, как зверь в клетке. Я видела, как он борется с собой — хочет закричать, ударить, разбить что-то ещё.

— Андрей, — сказала я. — Успокойся.

— Не могу, — сказал он. — Я не могу успокоиться, когда ты в опасности.

— Я не в опасности, — сказала я. — Я здесь. С тобой.

— Это и есть опасность, — сказал он. — Я — опасность.

— Ты — моя защита, — сказала я.

— Защита? — он усмехнулся горько. — Я приношу смерть. Я приношу врагов. Я приношу страх. Какая же это защита?

— Ты принёс жизнь моему сыну, — сказала я. — Ты принёс мне любовь. Ты принёс мне надежду. Если это не защита — то что тогда?

Он не ответил.

Он подошёл к столу, схватил вазу — хрустальную, дорогую — и швырнул её об пол. Осколки разлетелись во все стороны. Один порезал мне ногу — я почувствовала острую боль, но не вздрогнула.

Кровь потекла по щиколотке, но я не посмотрела вниз. Я смотрела на него.

Он не заметил. Он схватил тарелку — ту, из которой я ела утром — и разбил её о стену. Потом кружку. Потом стакан.

Каждый удар был как выстрел. Каждый осколок — как его крик. Он не умел плакать. Он не умел просить о помощи. Он умел только крушить.

Я стояла посреди комнаты, смотрела на него и не боялась. Потому что знала: он не тронет меня. Он крушит всё вокруг, но не меня.

— Хватит, — сказала я.

Он не слышал. Он схватил графин с водой — огромный, тяжёлый — и замахнулся.

— Я сказала, хватит! — закричала я.

Он замер.

Графин застыл в воздухе. Он смотрел на меня — тяжело дыша, с безумными глазами.

— Поставь, — сказала я. — Пожалуйста.

Он опустил руку. Поставил графин на стол. Отошёл к окну, встал ко мне спиной.

Я подошла к нему. Встала рядом, взяла его руку — тёплую, дрожащую.

— Всё, — сказала я. — Выдохни.

— Я не могу, — сказал он. — Я не могу, когда ты рядом.

— Почему?

— Потому что я боюсь, — сказал он. — Боюсь так, как не боялся никогда. Даже когда меня пытались убить. Даже когда я сидел в тюрьме. Я знал, что справлюсь. А сейчас — я не знаю. Потому что я не могу контролировать то, что с тобой происходит. Ты — не под моим контролем. Ты — сама по себе. И это убивает меня.

— Ты не должен меня контролировать, — сказала я. — Ты должен меня любить.

— Я люблю, — сказал он. — Слишком сильно. Это и есть проблема.

— Слишком сильно — не бывает, — сказала я.

— Бывает, — сказал он. — Когда любовь мешает дышать. Когда ты думаешь не о том, как выжить, а о том, как защитить. Когда ты готов бросить всё и умереть, лишь бы с ней ничего не случилось.

— Это не любовь, — сказала я. — Это страх.

— А разница есть?

— Есть, — сказала я. — Любовь — это когда ты хочешь жить ради неё. Страх — когда ты готов умереть.

Он повернулся ко мне. В его глазах — не лёд, не пустота. Отчаяние.

— Я люблю тебя, чёрт возьми! — сказал он. — Я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя косо. Я люблю тебя так, что готов умереть за тебя. И я не знаю, что с этим делать. Потому что я никогда никого не любил. И я не умею. И я боюсь, что сделаю тебе больно. Не враги — я сам.

Я смотрела на него, не дыша.

Он сказал это. Он сказал «я люблю тебя». Впервые — не в ответ на моё признание, а сам. Первый раз за всё время.

В комнате было тихо. Только наши сердца — два напуганных зверя — бились в унисон.

— Скажи ещё раз, — попросила я.

— Что?

— Скажи, что любишь меня.

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала задыхаться.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Марина. Я люблю тебя больше жизни. И это меня пугает. Потому что я не знаю, что будет, если я тебя потеряю.

— Ты не потеряешь, — сказала я.

— Не обещай, — сказал он. — Никто не знает.

Он замолчал.

Стоял передо мной, огромный, сильный, опасный — и смотрел на меня глазами, полными страха.

— Я не знаю, что ответить, — сказал он. — Я не умею отвечать на такое.

— Не отвечай, — сказала я. — Просто будь.

Я обняла его. Прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, тревожно.

— Я остаюсь, — сказала я. — Ты слышишь? Я не уеду. Мы будем вместе. И ты разберёшься с Серёжей.

— А если я не разберусь?

— Тогда мы придумаем что-то другое, — сказала я. — Вместе.

Он обнял меня. Крепко. Так крепко, что я слышала, как хрустят мои кости.

— Ты правда веришь, что у нас получится?

— Верю, — сказала я. — Потому что если не верить — зачем тогда всё это?

***

Мы сидели на полу посреди разбитой посуды. Он обнимал меня, я — его. Вокруг — осколки, которые напоминали о его ярости.

— Нам нужно убрать, — сказала я.

— Потом, — сказал он.

— Нет, сейчас, — я встала, протянула ему руку. — Идём.

Он взял мою руку, поднялся. Мы собрали осколки — я веником, он руками, не боясь порезаться. Сложили в мусорный пакет.

— Ты порезалась, — сказал он, заметив кровь на моей ноге.

— Маленькая царапина, — сказала я.

— Иди сядь, — сказал он. — Я обработаю.

Он принёс аптечку, аккуратно протёр ранку перекисью, заклеил пластырем. Его руки были нежными — такими же, как тогда, в душевой.

— Ты умеешь быть мягким, — сказала я.

— Только с тобой, — сказал он. — Только с тобой.

Он поцеловал меня в лоб.

— Я не хотел пугать тебя, — сказал он. — И Максима.

— Ты не напугал, — сказала я. — Я знаю, что ты не тронешь нас.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я вижу тебя, — сказала я. — Настоящего. Не Зверя. А человека, который боится потерять тех, кого любит.

Он молчал. Я видела, как он сглатывает — трудно, будто в горле застрял ком.

— Прости, — сказал он. — За посуду.

— Посуда — это просто вещи, — сказала я. — А мы — живы.

Мы сели на диван. Он обнял меня, я положила голову ему на плечо.

— Расскажи мне о Серёже, — попросила я. — Почему он так хочет тебя убить?

— Долгая история, — сказал он.

— У нас есть время.

Он вздохнул.

— Когда-то мы были партнёрами, — сказал он. — Делили бизнес. Потом он решил, что я получаю слишком много. Нашёл заказчика, чтобы меня убрать. Не вышло. Я узнал, выгнал его. Забрал всё.

— И он обиделся?

— Не обиделся, — сказал он. — Отомстить хочет. Унизить. Показать, что он сильнее.

— А он сильнее?

— Нет, — сказал он. — Но у него есть деньги и связи. И ненависть.

— Опасное сочетание.

— Очень, — сказал он. — Поэтому я хотел отправить вас.

— Но я отказалась.

— Ты отказалась, — он усмехнулся. — Как всегда.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь я собираю совещание, — сказал он. — Мы разработаем план. Как убрать Серёжу и его людей.

— Убить?

— Если придётся, — сказал он. — Я не хочу, но если он не оставит выбора — убью.

— Я не хочу, чтобы ты убивал, — сказала я.

— А я не хочу, чтобы он убил тебя, — сказал он. — Выбирай.

Я замолчала. Выбора не было.

***

Через час в доме собрались люди.

Кирилл — спокойный, деловитый. Ещё трое мужчин, которых я видела впервые — с жёсткими лицами, короткими стрижками, внимательными глазами. Они сидели в гостиной, пили кофе, говорили тихо.

Я смотрела на них и понимала, что это — его мир. Мир, в который я вхожу по собственной воле. Мир, где люди обсуждают убийства так же спокойно, как я обсуждала с подругами погоду.

Я хотела уйти наверх — не хотела мешать. Но Андрей сказал:

— Оставайся. Ты должна знать, что происходит.

Я села в кресло в углу, сжала руки на коленях.

— Серёжа объявил охоту, — сказал Андрей. — Заказчик — неизвестен. Сумма — пятьсот тысяч долларов за мою голову. За женщину — двести. За ребёнка — сто.

У меня перехватило дыхание. Моя жизнь — двести тысяч долларов. Жизнь Максима — сто.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не разреветься.

— Кто в деле? — спросил Кирилл.

— Три группы, — сказал Андрей. — Местные, приезжие и одна из соседней области. Серёжа координирует.

— Много, — сказал один из мужчин.

— Но не больше, чем мы, — сказал Андрей. — У нас больше людей, больше оружия, больше информации.

— Что будем делать? — спросил Кирилл.

— Защищать дом, — сказал Андрей. — Усилить охрану. Никто не входит, никто не выходит без моего разрешения.

— А женщина? — спросил мужчина.

— Женщина остаётся здесь, — сказал Андрей. — И ребёнка перевезём сюда. В медпункте есть всё необходимое.

— Рискованно, — сказал Кирилл. — Если они узнают, где ребёнок…

— Они узнают, — сказал Андрей. — Вопрос времени. Но здесь мы сможем его защитить. В больнице — нет.

— А если нападут? — спросил другой мужчина. — Если будет штурм?

— Для того мы и усиливаем охрану, — сказал Андрей. — Плюс у нас есть подземный ход. Если что — эвакуируем.

Я слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет. Подземный ход. Штурм. Эвакуация. Они говорили о нас — о моём сыне, обо мне — как о пешках в шахматной партии.

— Я не хочу, чтобы Максима сюда везли, — сказала я.

Все повернулись ко мне. Андрей посмотрел с удивлением — я никогда не перебивала его на совещаниях.

— Почему? — спросил он.

— Потому что здесь опасно, — сказала я. — Здесь будут стрелять. Здесь могут убить. Я не хочу, чтобы мой сын был в эпицентре войны.

— В больнице не безопаснее, — сказал Кирилл. — Больница — открытое место. Любой может зайти. Любой может выстрелить.

— Но там нет вас, — сказала я. — Там нет врагов. Там только больные дети и врачи. Никто не будет стрелять в больнице.

— Серёжа будет, — сказал Андрей. — Он псих. Для него нет ничего святого.

Я хотела спорить, но поняла, что он прав. Серёжа — тот, кто объявил охоту на ребёнка. Для него нет ничего святого.

Я замолчала. Я знала, что он прав. Но мысль о том, что моего сына привезут в этот дом — где на меня уже нападали с ножом, где убивали человека — разрывала мне сердце.

— Мы защитим его, — сказал Андрей. — Клянусь.

Я посмотрела на него. В его глазах — не лёд, не пустота. Решимость.

— Если с ним что-то случится, — сказала я тихо, — я никогда тебе этого не прощу.

— Ничего не случится, — сказал он. — Я скорее умру, чем допущу это.

— Хорошо, — сказала я. — Но я буду с ним. Всё время. Я не оставлю его одного.

— Договорились, — сказал он.

***

Максима привезли на следующий день.

Он был бледным, худым, с кругами под глазами — больница не добавила ему здоровья. Но он улыбался, когда увидел меня.

— Мам, а тут красиво, — сказал он, оглядывая прихожую.

— Да, — сказала я, обнимая его. — Это дом моего… друга.

— А где друг? — спросил Максим.

В этот момент из коридора вышел Андрей.

Максим посмотрел на него — снизу вверх, как смотрят на гору. Андрей присел на корточки, чтобы быть на одном уровне.

— Ты Максим? — спросил он.

— Да, — сказал Максим. — А вы кто?

— Андрей, — сказал он. — Я… друг твоей мамы.

— Вы большой, — сказал Максим. — Как великан.

Андрей усмехнулся.

— А ты маленький, — сказал он. — Как гномик.

— Я не гномик, — обиделся Максим. — Я уже большой. Мне семь лет.

— Прости, — сказал Андрей. — Я не хотел тебя обидеть.

Он протянул руку. Максим пожал её — серьёзно, по-взрослому.

— А вы будете моим новым папой? — спросил он.

Я замерла. Андрей тоже.

— Почему ты спрашиваешь? — сказал Андрей.

— Потому что мама про вас рассказывала, — сказал Максим. — Вы помогли ей, когда я болел. Вы хороший.

Андрей посмотрел на меня. Я пожала плечами — я не рассказывала Максиму об Андрее. Ничего. Вообще.

— Твоя мама — хороший человек, — сказал Андрей. — И я рад, что смог ей помочь.

— А вы женитесь на ней? — не унимался Максим.

— Максим, — сказала я. — Не задавай лишних вопросов.

— Почему лишних? — спросил он. — Я хочу знать.

Андрей встал, посмотрел на меня, потом на Максима.

— Если твоя мама захочет — да, — сказал он. — Я женюсь на ней.

Максим улыбнулся.

— Круто, — сказал он. — А у вас есть машина?

— Есть, — сказал Андрей.

— А большая?

— Очень.

— А покажете?

— Обязательно, — сказал Андрей. — Как только поправишься.

Он взял Максима на руки — осторожно, будто тот был хрупким. Максим не испугался. Он обхватил Андрея за шею и улыбался.

Я смотрела на них — двух моих мужчин, которые только что встретились — и чувствовала, как слёзы текут по щекам.

***

Мы ужинали втроём.

Андрей приготовил пасту с сыром — Максим съел две тарелки и попросил добавки. Я смотрела на них и не верила, что это реально. Мой сын, который ещё неделю назад лежал на операционном столе, сидит за столом с криминальным авторитетом и рассказывает ему про динозавров.

— А вы знаете, что тираннозавр был самый сильный? — говорил Максим.

— Знаю, — сказал Андрей. — Я сам немного тираннозавр.

— Правда? — Максим засмеялся. — А вы кусаетесь?

— Нет, — сказал Андрей. — Я только рычу.

Он изобразил рык — тихо, чтобы не напугать. Максим засмеялся ещё громче.

— А маму вы кусаете?

— Маму я не кусаю, — сказал Андрей. — Я её люблю.

Максим посмотрел на меня, потом на Андрея.

— Я тоже её люблю, — сказал он. — Можно, мы будем любить её вместе?

Андрей посмотрел на меня. В его глазах — удивление, смешанное с нежностью.

— Можно, — сказал он. — Я не против.

— Тогда договорились, — сказал Максим и протянул руку.

Андрей пожал её — серьёзно, как взрослому.

Я смотрела на них и плакала. Впервые за долгое время — от счастья.

***

Вечером я уложила Максима спать в комнате рядом с нашей — Андрей велел подготовить её специально. Кровать с мягкими игрушками, ночник в виде звезды, стены с рисунками.

— Мам, а Андрей правда станет моим папой? — спросил Максим, когда я поправила одеяло.

— Если ты хочешь, — сказала я. — Да.

— А он не уйдёт, как папа?

— Нет, — сказала я. — Он не уйдёт.

— Он хороший, — сказал Максим. — Я его сразу понял.

— Почему?

— У него глаза добрые, — сказал Максим. — Хотя он и большой.

Я поцеловала его в лоб, выключила свет, вышла из комнаты.

Андрей ждал меня в коридоре.

— Спит? — спросил он.

— Почти, — сказала я. — Сказал, что у тебя добрые глаза.

— Врёт, — сказал Андрей.

— Дети не врут, — сказала я. — Они видят суть.

— Я не заслужил, — сказал он. — Ни его доверия. Ни твоего.

— А кто заслужил? — спросила я. — Тот, кто бросил нас? Тот, кто не платил алименты? Тот, кто не приехал в больницу, когда сын умирал?

Он молчал.

— Ты заслужил, — сказала я. — Потому что ты сделал то, что никто другой не сделал. Ты спас его.

Он обнял меня, прижал к себе.

— Я сделаю всё, чтобы защитить вас, — сказал он. — Обоих.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому я осталась.

— Ты не жалеешь?

— Ни секунды, — сказала я. — А ты?

— Я жалею только о том, что не встретил тебя раньше, — сказал он. — До того, как стал Зверем.

— Я люблю тебя любым, — сказала я. — И Зверем тоже.

— Даже когда я крушу посуду?

— Даже когда ты крушишь посуду, — улыбнулась я. — Даже когда ты рычишь. Даже когда ты пугаешь меня своими планами про Испанию.

— Я больше не буду отправлять тебя, — сказал он. — Если ты не хочешь.

— Не буду, — сказала я. — Мы вместе. До конца.

Он поцеловал меня — нежно, медленно.

— Спасибо, — сказал он. — За сына. За любовь. За то, что ты есть.

— Пожалуйста, — сказала я. — А теперь идём спать. Завтра тяжёлый день.

— Ты не боишься? — спросил он.

— Боюсь, — честно сказала я. — Но с тобой — меньше.

Мы ушли в спальню. Я легла на свою сторону, он — на свою. Но через минуту он переполз ко мне, обнял, прижал к себе.

— Я не хочу спать отдельно, — сказал он.

— Я тоже, — сказала я.

Мы лежали, обнявшись, и слушали тишину. За окном — лес, снег, февральская ночь. В доме — мы. И сын. И надежда.

— Всё будет хорошо, — прошептал он.

— Обещаешь? — спросила я.

— Обещаю, — сказал он.

— Даже если не получится?

— Даже если не получится, — сказал он. — Я буду с тобой. До последнего.

— И я с тобой, — сказала я.

Я закрыла глаза.

Впервые за долгое время я верила, что всё действительно будет хорошо.

Потому что он был рядом. Потому что он любил меня. Потому что я любила его.

А всё остальное — страх, враги, смерть — было просто шумом. Шумом, который затихал, когда он обнимал меня.

«С тобой тише», — сказал он тогда.

И сейчас, в эту ночь, я поняла это окончательно.

С ним было тише. И светлее. И дома.

Даже когда вокруг война.