Глава 11

Я проснулась от того, что Андрей гладил меня по волосам.

Обычно он вставал раньше — я слышала, как он ходит по дому, разговаривает по телефону, готовит кофе. Но сегодня он сидел на краю кровати, одетый — чёрные брюки, водолазка, кобура под мышкой — и смотрел на меня так, будто видел в последний раз.

— Ты чего? — спросила я, садясь. Голос был сонным, но внутри уже шевельнулось тревожное — звериное чутьё на беду.

— На встречу, — сказал он. — Серёжа позвал на переговоры. Сказал, что хочет закончить войну.

Я сразу проснулась окончательно. Серёжа — тот самый рыжий, который был на ужине, который послал человека с ножом, который объявил охоту. И вдруг он зовёт на переговоры? Это пахло ловушкой за версту.

— Это ловушка, — сказала я.

— Знаю, — сказал он. — Но если я не приду, он начнёт действовать активнее. А так — я контролирую ситуацию. Держу врага в поле зрения.

Он говорил спокойно, деловито, но я видела, как напряжены его плечи. Он не хотел уходить. Он боялся оставлять меня.

— Возьми меня с собой, — попросила я. — Я буду сидеть в машине, никто не увидит. Я просто… я не хочу быть далеко.

— Нет, — сказал он. Жёстко, без вариантов. — Ты останешься здесь. С Максимом. Охрана усилена, я проверил лично. Восемь человек по периметру, двое в доме, камеры, датчики движения. Никто не войдёт.

— Обещаешь?

— Обещаю, — он наклонился, поцеловал меня в лоб. Губы были сухими, горячими. — Я вернусь через два часа. Не скучай.

Он ушёл. Я слышала, как заурчал двигатель машины, как звук удалился, сквозь шум дождя — февральского, ледяного — и затих где-то за лесом.

Я встала, подошла к окну. Машина Андрея — чёрный внедорожник с тонированными стёклами — выезжала за ворота. Охрана на вышке махнула ему рукой. Всё было как обычно. Спокойно. Безопасно.

Но у меня в груди поселился холод. Маленький ледяной шарик, который рос с каждой минутой.

Я оделась — тёплый халат поверх пижамы, носки — и пошла к Максиму. Он спал — разметавшись на кровати, сжимая в руке плюшевого динозавра, которого подарил ему Андрей. Динозавр был зелёным, с огромными зубами, и Максим назвал его «Зубастик». Он не расставался с ним с того дня, как Андрей впервые взял его на руки.

Я поправила одеяло, поцеловала сына в щёку. Он пах молоком и сном — детством, которое я чуть не потеряла, но сохранила. Благодаря ему. Благодаря Зверю, который оказался человеком.

— Всё будет хорошо, — прошептала я. — Мама рядом.

Я спустилась на кухню. Дом был тихим — только тикали часы на стене да жужжал холодильник. Я налила кофе — чёрный, крепкий — села за стол, сжимая кружку в руках, и ждала.

В доме было тихо.

Слишком тихо.

Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху. Скрип половицы на втором этаже — охранник обходит периметр. Голоса за дверью — двое у входа переговариваются. Всё как обычно. Но холод в груди не уходил.

Я достала телефон, набрала сообщение Андрею: «Как дела?»

Ответ пришёл через минуту: «Всё нормально. Скоро буду».

Я выдохнула. Нормально. Скоро будет.

Я отпила кофе. Вкуса не чувствовала.

***

Я не слышала, как они вошли.

Это было странно — потому что я всегда считала себя чуткой. Но они были профессионалами. Не теми, кто ломится в дверь с криками. Те, кто приходит бесшумно, как тени.

Охрана была — восемь человек на улице, двое в доме. Вооружённые. Опытные. Андрей лично их отбирал — бывшие спецназовцы, люди, которые прошли Чечню и Сирию. Но Серёжа прислал не любителей. Он прислал тех, кто умеет убивать бесшумно.

Я услышала выстрелы — глухие, с глушителями. Три. Четыре. Пять.

Моё сердце пропустило удар. Я вскочила, хотела бежать к Максиму — но дверь на кухню распахнулась, и на пороге появились они.

Четверо. В чёрном. С автоматами. Лица скрыты балаклавами, только глаза — холодные, безжалостные.

— Стоять, — сказал один. Голос был спокойным, будто он пришёл на обед, а не на дело. — Не кричать. Или ребёнок умрёт первым.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие отказывались вдыхать воздух. Я смотрела на них — на оружие, на руки, сжимающие автоматы, на ботинки, оставляющие грязные следы на светлом полу.

— Где мальчик? — спросил тот, который говорил. Он был явно главным — стоял в центре, остальные чуть позади.

— Не скажу, — сказала я. Голос не дрогнул. Я удивилась себе.

— Найдём, — сказал он. — Обыщите дом.

Трое ушли. Остался один — он смотрел на меня, не опуская автомата. Я чувствовала его взгляд даже через ткань балаклавы — тяжёлый, изучающий.

— Ты красивая, — сказал он. — Жалко будет, если умрёшь.

— Вы не убьёте меня, — сказала я. — Я нужна вам живой, чтобы давить на Зверя.

— Умная, — усмехнулся он. — Это хорошо. Глупые быстро ломаются. А умные… умные живут дольше.

Я слышала, как наверху шаги — топот, скрип половиц, звук открываемых дверей. Потом — детский плач.

Максим проснулся.

Я рванула вперёд, не думая, не соображая — только материнский инстинкт, который сильнее любого страха. Но он схватил меня за руку, дёрнул назад, приставил автомат к виску. Металл был холодным. Я чувствовала его — на коже, на кости.

— Не надо, — сказал он. — Не надо, чтобы я стрелял в тебя раньше времени.

Сверху донеслось: «Нашли. Второй этаж, третья комната».

Я закричала. Не от боли — от отчаяния. Крик был таким громким, что, наверное, его было слышно за километр.

— Мама! — кричал Максим сверху. — Мама, я боюсь!

— Всё будет хорошо! — закричала я в ответ. — Мама рядом! Слушайся дяденьку!

Меня ударили прикладом по голове. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Я упала на колени, но не потеряла сознание — только на мгновение ослепла.

— Заткните её, — сказал главный.

Мне заклеили рот скотчем. Грубо, наспех — скотч прилип к губам, к щекам, к волосам.

***

Меня выволокли на улицу, затолкали в машину — не в ту, на которой приехали, а в чёрный микроавтобус без окон. Завязали глаза, стянули руки пластиковыми стяжками — они впились в запястья, оставляя красные полосы.

Я слышала, как плачет Максим — где-то рядом, в другой машине. Его голос был тонким, испуганным, он звал меня снова и снова.

— Максим! — кричала я сквозь скотч. — Я здесь! Всё будет хорошо! Я люблю тебя!

Меня ударили по голове снова.

— Заткнись, — сказал кто-то. — И ребёнок твой заткнётся.

Мы ехали долго. Час. Два. Я потеряла счёт времени. Я сидела на холодном полу, сжимаясь в комок, и думала об Андрее.

Он на переговорах. Он не знает. Он не может знать — если у него там тоже ловушка. Может быть, его уже убили. Может быть, я никогда его больше не увижу.

Мысль об этом была страшнее, чем всё остальное.

Я заплакала. Скотч не давал плакать нормально — слёзы смешивались с клеем, текли по щекам, щипали кожу.

«Нет, — сказала я себе. — Он жив. Он сильный. Он справится. Он придёт за мной. Он обещал».

Я заставила себя успокоиться. Сосредоточилась на дыхании — как учил Андрей в тире. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не думать о боли. Не думать о страхе. Думать о том, что я должна выжить. Ради Максима. Ради Андрея. Ради себя.

Машина остановилась. Меня вытащили, повели, толкая в спину. Лестница вниз — ступеньки, бетон, холод. Запах сырости и плесени. Запах крови — чужой, старой, въевшейся в стены.

Подвал.

***

Меня бросили на пол. Бетонный пол — холодный, грязный. Я почувствовала, как острые камешки впиваются в кожу сквозь тонкую пижаму. Повязку с глаз сняли — я зажмурилась от яркого света лампочки под потолком.

Комната была маленькой — метра три на три. Стены — серый бетон, на одном — ржавые трубы, на другом — крюк. Посередине — стул. На стуле — верёвки, ремни. На столике у стены — инструменты. Я не хотела знать, для чего они.

Я осмотрела комнату, запоминая каждую деталь. Выход — один. Дверь железная, тяжёлая. В углу — старая раковина с капающим краном. Кап-кап-кап — как метроном, отсчитывающий время до того, как они начнут.

— Где мой сын? — спросила я. Скотч содрали вместе с кожей на губах. Я чувствовала вкус крови — солёный, медный.

— В безопасности, — сказал главный. Он стоял передо мной, руки в карманах, голова чуть наклонена. — Если будешь вести себя хорошо — останется в безопасности. Если нет — мы отправим тебе его палец. Или ухо. Или глаз. Выбирай.

Он говорил это так, будто предлагал выбрать десерт в ресторане.

— Вы не тронете ребёнка, — сказала я. — Серёже нужен Зверь, а не мой сын. Если вы тронете Максима, Зверь убьёт вас всех. Даже если вы спрячетесь на краю земли, он найдёт и убьёт. Вы это знаете.

Главный посмотрел на меня. В его глазах — лёгкое удивление.

— Ты смелая, — сказал он. — Или глупая.

— Я мать, — сказала я. — Это одно и то же.

Он ударил меня по лицу. Открытой ладонью — но с такой силой, что я отлетела к стене. Голова ударилась о бетон, в глазах потемнело.

— Что вам нужно? — спросила я, сплёвывая кровь.

— Информация, — сказал он. — Где Зверь держит деньги? Где его тайники? Кто из его людей может предать? Какие у него планы?

— Я не знаю, — сказала я.

— Врёшь, — сказал он. — Ты живёшь с ним. Ты спишь с ним. Ты разговариваешь. Ты знаешь.

— Я знаю только то, что он хороший человек, — сказала я. — А вы — мразь, которая воюет с детьми.

Он ударил меня снова. По другой щеке.

— Не умничай, — сказал он. — Отвечай на вопросы.

Я замолчала.

Они били меня долго. Часами. Я потеряла счёт ударам. Они били руками, ногами, подручными предметами — я чувствовала боль, но она была где-то далеко, будто это происходило не со мной. Будто я смотрела на себя со стороны — на эту женщину в грязной пижаме, с разбитым лицом, со сломанными пальцами.

В голове — одна мысль: «Молчи. Не говори ничего. Если ты заговоришь — он умрёт. Твой сын умрёт. Все умрут».

Я вспоминала Андрея. Его глаза — ледяные, пустые — и как они теплеют, когда он смотрит на меня. Его руки — сильные, в шрамах — и как они осторожно держат меня, будто я из стекла. Его голос — низкий, спокойный — и как он шепчет моё имя, когда думает, что я сплю.

«Я люблю тебя», — говорил он.

И я любила. Достаточно, чтобы умереть молча.

— Где тайник? — снова спросил главный.

— Пошёл ты, — прошептала я.

Он ударил меня ногой в живот. Я свернулась калачиком, чувствуя, как внутренности скручивает спазмом. Меня вырвало — жёлчью, кровью.

— Ты умрёшь здесь, — сказал он. — Никто не придёт. Твой Зверь уже мёртв. Серёжа обещал.

Я подняла голову. Посмотрела на него.

— Вы не знаете Зверя, — сказала я. — Он не умирает. Он убивает.

***

В какой-то момент они устали.

Не от битья — от моего молчания. Они переглядывались, шептались, пили воду из бутылок. Я лежала на полу, сжимаясь от боли, и ждала. Что будет дальше. Смерть? Новые пытки? Максим?

— Упрямая сука, — сказал один из них — тот, что помоложе, с родинкой над губой. — Может, по-другому?

— Что ты предлагаешь? — спросил главный.

— Ребёнка притащить. Пусть посмотрит, как маму мучают. Быстрее заговорит.

— Нет! — крикнула я. — Только не ребёнок! Делайте что хотите со мной, но не трогайте его!

— Тогда говори, — сказал главный.

Я смотрела на них. На их лица — потные, злые, усталые. На орудия на столе — плоскогубцы, паяльник, ножи. На свои руки — в крови, с вырванными ногтями.

Я думала о Максиме. О том, как он улыбается, показывая щербатый рот. О том, как он обнимает меня и говорит: «Мама, я тебя люблю». О том, как он испугался в машине и звал меня.

Я думала об Андрее. О том, как он встал за моей спиной в тире и поправил мои руки. О том, как он принёс мне чай, когда я плакала. О том, как он сказал: «С тобой тише».

Если я заговорю — он умрёт.

Если я не заговорю — умру я. Может быть, и Максим.

Но если я заговорю — умрёт Андрей. Точно. А если я буду молчать — у него есть шанс. Он сильный. Он справится. Он придёт.

— Я не скажу, — повторила я. — Можете убить меня. Можете пытать. Можете притащить сына. Я не скажу ничего. Потому что если я скажу — он умрёт. А он спас моего мальчика. Я не предаю своих.

Главный посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, уважение. Может быть, усталость.

— Ты смелая, — сказал он. — Жалко, что ты на той стороне.

— Я на своей стороне, — сказала я. — И на стороне того, кого люблю.

Он ударил меня снова. Я отключилась.

***

Мне приснился Андрей.

Он шёл по лесу — снег, сосны, тишина. Он был без оружия, без брони — просто в чёрной рубашке и брюках. Он шёл ко мне, протягивал руку.

— Я здесь, — говорил он. — Я рядом.

Я потянулась к нему — и проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Вставай, — сказал один из похитителей. Голос был испуганным — не таким, как раньше. — Зверь прорвался. Он здесь.

Я открыла глаза. Комната плыла. Меня тошнило, кружилась голова. Я чувствовала запах крови — своей, чужой, и ещё чего-то острого, металлического.

— Он один? — спросил главный. В его голосе тоже была тревога.

— С отрядом, — сказал тот, молодой. — Они зачистили первый этаж. Всю охрану положили. У нас нет выхода.

— Тогда умрём красиво, — сказал главный. — Убейте её. Чтобы Зверь хотя бы не успел её спасти.

Один из них — тот, с родинкой над губой — подошёл ко мне, достал нож. Лезвие блеснуло под лампой — длинное, острое.

Я смотрела на нож и не боялась. Потому что я знала — Андрей придёт. Даже если я умру, он придёт. И он отомстит. И Максим будет в безопасности.

Я закрыла глаза.

— Прощай, — сказал тот, с ножом.

Он замахнулся.

Дверь вылетела с петель.

Не открылась — вылетела. С грохотом, с треском, с облаком бетонной пыли. В проёме стоял Андрей.

Весь в крови. В чужой. В своей. Лицо — бледное, глаза — бешеные, в руке — пистолет. За ним — дым, выстрелы, крики.

— Отойди от неё, — сказал он.

Тот, с ножом, не успел. Андрей выстрелил — пуля вошла в лоб, мужчина упал, не издав ни звука. Тело дёрнулось раз, другой — и замерло.

Главный рванул к столу, за оружием. Андрей выстрелил снова — в ногу. Главный упал, закричал — громко, по-звериному.

— Не убивай, — прохрипел он. — Я скажу всё. Кто заказчик. Где деньги. Всё, что хочешь.

— Мне ничего от тебя не нужно, — сказал Андрей.

Он подошёл ко мне, упал на колени. Осторожно — будто боялся сделать больно — взял моё лицо в руки. Его пальцы были горячими, дрожащими.

— Жива? — спросил он. Как тогда, в душевой. Голос дрожал.

— Жива, — прошептала я. Губы не слушались, слова выходили с кровью.

Он заплакал.

Я видела, как слёзы текут по его лицу, смешиваясь с чужой кровью, оставляя светлые дорожки на грязной коже.

— Прости, — сказал он. — Прости, что не уберёг. Прости, что не пришёл раньше.

— Ты пришёл, — сказала я. — Это главное.

Он обернулся к главному. В его глазах — лёд. Тот самый лёд, который я видела в первый день. Но теперь я знала, что за ним — бездна боли и ярости.

— А теперь ты умрёшь, — сказал он. — Долго. Медленно. Я обещал себе, что если кто-то тронет её — я буду мстить. И я сдержу слово.

Главный закричал. Я закрыла глаза. Я не хотела видеть, как он убивает. Но я слышала.

Крики. Хруст костей. Удары — глухие, влажные. И тишину. Долгую, тяжелую тишину, нарушаемую только каплями воды из крана — кап-кап-кап.

Потом — его руки. Он поднял меня, прижал к себе. Осторожно — как самую драгоценную ношу.

— Идём, — сказал он. — Я увезу тебя отсюда.

— Максим, — прошептала я. — Где Максим?

— У твоей мамы, — сказал он. — Его не тронули. Серёжа побоялся, что я убью его, если он тронет ребёнка. Максим в безопасности.

Я выдохнула. Впервые за много часов.

***

Меня везли в больницу. Андрей сидел рядом, держал меня за руку, не отпуская ни на секунду. Его пальцы были липкими от крови — моей, чужой — но он не обращал внимания.

— Не засыпай, — говорил он. — Слышишь? Не засыпай.

— Я устала, — шептала я. Веки тяжелели, тело превращалось в свинец.

— Знаю, — сказал он. — Но если ты заснёшь, я не знаю, проснёшься ли ты. Потеря крови, сотрясение, переломы. Пожалуйста. Ради меня. Ради Максима. Не засыпай.

Я смотрела на него. На его лицо — залитое кровью, мокрое от слёз. На его глаза — полные страха, такого же, какой был у меня, когда я смотрела на нож. На его руки — сжимающие мою ладонь, как спасательный круг.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я тебя тоже, — сказал он. — Поэтому не смей умирать. Ты слышишь? Не смей. Мы уедем. В Испанию. Ты, я и Максим. Будем смотреть на море. Никто нас не найдёт. Мы будем счастливы.

— Обещаешь? — спросила я.

— Обещаю, — сказал он. — Только живи.

Машина остановилась у больницы. Врачи выбежали навстречу — белые халаты, капельницы, носилки. Меня положили на каталку, повезли по коридору. Лампы на потолке мелькали — белые, жёлтые, снова белые.

Андрей не отпускал мою руку.

— Вы не можете, — сказала медсестра. — Операционная только для пациентов.

— Я никуда не уйду, — сказал он. — Она умрёт, если я уйду.

Врач — пожилой мужчина с усталыми глазами — посмотрел на него, на меня, на наши сплетённые руки.

— Ладно, — сказал он. — Оставайтесь. Но не мешайте.

Меня повезли в операционную. Андрей шёл рядом, не отпуская. Я слышала, как врачи переговариваются — «потеря крови», «перелом рёбер», «сотрясение», «гематома».

— Я здесь, — говорил Андрей. — Я рядом. Ты не одна.

Я чувствовала, как мне вкалывают наркоз — игла в вену, холодная жидкость, распространяющаяся по телу. Комната поплыла, закружилась. Голоса стали далёкими.

— Андрей, — прошептала я. — Ты обещал, что мы уедем.

— Обещал, — сказал он.

— Пожалуйста, сдержи слово.

— Сдержу, — сказал он. — Только живи. Пожалуйста. Я не переживу, если ты умрёшь.

Я хотела сказать ему, что он сильный, что он переживёт, что он должен заботиться о Максиме. Но слова не пришли.

Я закрыла глаза.

И провалилась в темноту.

***

Мне снился Максим.

Он сидел на берегу моря — песок, волны, чайки. Рядом — Андрей. Он учил Максима строить замок из песка. Максим смеялся, показывал пальцем на воду, кричал: «Смотри, рыбка!».

Андрей обернулся ко мне, улыбнулся — той неловкой, кривой улыбкой, от которой у меня всегда таяло сердце.

— Иди к нам, — сказал он. — Мы ждём.

Я сделала шаг — и проснулась.

Палата. Белая. Стерильная. Пахнет лекарствами — перекисью, йодом, чем-то ещё сладковатым. На тумбочке — цветы. Много цветов. Розы, хризантемы, тюльпаны. Я не знала, откуда они в феврале.

Я повернула голову — больно. Всё тело болело — рёбра, голова, руки. Я чувствовала, как туго затянуты бинты, как ноют сломанные пальцы.

Андрей сидел на стуле рядом, спал. Его голова была склонена на грудь, руки лежали на коленях. Лицо — бледное, осунувшееся, под глазами — чёрные круги. Он не брился несколько дней — щетина стала жёсткой, почти чёрной.

Он был одет в ту же водолазку, что и в день похищения — только теперь она была в пятнах, в крови, в грязи. Он не переодевался. Он сидел здесь всё это время.

— Андрей, — прошептала я.

Он проснулся сразу — как солдат по тревоге. Дёрнулся, открыл глаза, посмотрел на меня. Не веря. Боясь, что это сон.

— Ты жива, — сказал он. Голос сел.

— Жива, — сказала я.

Он заплакал. Снова. Я видела, как слёзы текут по его щекам — и не могла понять, как этот человек, который убивал голыми руками, который не боялся смерти, может так плакать из-за меня.

— Ты была в коме три дня, — сказал он. — Врачи сказали, что ты можешь не очнуться.

— Но я очнулась, — сказала я. — Ради тебя.

Он взял мою руку — осторожно, боясь сделать больно — и поцеловал. Его губы были сухими, горячими, потрескавшимися.

— Больше никогда, — сказал он. — Я никогда не оставлю тебя одну. Никогда.

— А Максим? — спросила я. — Где Максим?

— С твоей мамой, — сказал он. — Я привёз её в дом. Она не знает, что случилось. Я сказал, что ты в командировке. Деловая поездка. Она поверила — или сделала вид.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари, — сказал он. — Это я должен благодарить тебя. Ты молчала. Ты ничего не сказала. Если бы ты сказала — нас бы всех убили.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала я. — Поэтому не боялась.

— А я боялся, — сказал он. — Так, как не боялся никогда. Даже когда меня приговаривали к смерти. Даже когда пуля прошла в сантиметре от сердца. Я не боялся умереть. Я боялся, что умрёшь ты.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб. Губы задержались на коже — горячие, сухие.

— Больше никогда, — повторил он. — Клянусь.

— Я верю тебе, — сказала я.

Он улыбнулся — сквозь слёзы, сквозь усталость.

— Я привёз тебе апельсины, — сказал он. — Ты любишь апельсины.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю о тебе всё, — сказал он. — Твоя мама рассказала.

Он достал из пакета апельсин, начал чистить. Пальцы дрожали — он не спал три дня, не ел, не пил. Кожура падала на тумбочку, сок брызгал на простыни.

Он протянул мне дольку.

— Ешь, — сказал он. — Тебе нужно восстанавливать силы.

Я взяла дольку. Апельсин был сладким, сочным. Я жевала и смотрела на него — на этого огромного, сильного, опасного мужчину, который сидел у моей больничной койки и чистил для меня апельсины.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я тебя тоже, — сказал он. — Бесконечно.