Глава 12

Я плыла в темноте.

Она была не пугающей — тёплой, вязкой, как кисель. Я не чувствовала тела, не слышала звуков, не видела света. Я просто была. Растворённая. Невесомая. Как будто кто-то выключил меня, и я превратилась в облако, которое медленно плывёт над землёй, не касаясь её.

Иногда до меня доносились голоса. Далёкие, будто из-под воды.

— Давление падает…

— Ещё укол…

— Она может не очнуться…

Не очнуться.

Эта мысль не вызвала страха. Я была слишком далеко, чтобы бояться. Я думала о Максиме. О его улыбке. О том, как он просил купить самокат. О том, как он сказал про Андрея: «У него глаза добрые». Я вспоминала каждую чёрточку его лица — родинку за правым ухом, ямочку на подбородке, шрам на коленке. Я хотела увидеть его снова. Хотела обнять. Хотела сказать, что люблю.

Потом я думала об Андрее. О его руках. О его шрамах. О его слёзах. О том, как он стоял на коленях в подвале и держал моё лицо в ладонях. О том, как он сказал: «Жива?» — и в его голосе было столько страха, что у меня разрывалось сердце. Даже сейчас, в темноте.

«Жива», — ответила я тогда.

А потом была темнота.

Я не знаю, сколько я там пробыла. День. Два. Неделя. Время остановилось. Я была нигде. Я была везде. Я была сном, который не хотел заканчиваться. Иногда мне казалось, что я слышу шаги — тяжёлые, знакомые. Иногда — чувствую запах: дерево, табак, морозный воздух. Его запах.

Но что-то меня держало. Что-то тянуло обратно. Голос. Низкий, хриплый, знакомый.

— Ты обещала, — говорил он. — Ты обещала, что не уйдёшь.

Я хотела ответить. Не могла. Губы не двигались, язык не слушался. Я была заперта внутри себя, как в стеклянном кубе. Я видела его — размыто, будто сквозь матовое стекло. Он сидел у моей кровати, держал меня за руку, гладил мои пальцы. Его лицо было бледным, глаза — красными.

— Я не прощу тебе, если ты умрёшь, — говорил он. — Слышишь? Я не прощу. Я сожгу этот город. Я убью всех, кто был причастен. Я убью себя.

Не надо, хотела сказать я. Не надо убивать себя. Я здесь. Я рядом. Я просто устала. Дай мне немного времени. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь.

— Пожалуйста, — шептал он. — Пожалуйста, вернись.

Я поплыла на голос.

Как на маяк в бурном море. Как на свет в конце тоннеля. Как на единственное, что имело значение в этом мире.

***

Я открыла глаза.

Потолок был белым. Белым-белым, с трещиной в углу. Лампы дневного света слепили, я зажмурилась, открыла снова. Глаза щипало — от света, от сухости, от того, что они не использовались несколько дней.

Больница.

Пахло лекарствами, стерилизацией, чем-то кислым — может быть, антисептиком. Я лежала на кровати, укрытая тонким одеялом. В левой руке — капельница. Трубка тянулась к прозрачному пакету с жидкостью. В правой — чья-то ладонь. Тёплая, большая, с шершавыми пальцами.

Я повернула голову. Медленно, потому что шея затекла и каждый сантиметр давался с трудом.

Андрей спал на стуле рядом. Сидя. Спина прямая, голова откинута назад, глаза закрыты. Он был бледным — бледнее, чем я когда-либо видела. Щёки впали, скулы заострились, под глазами — чёрные круги, как у боксёра после тяжёлого боя. Щетина стала почти бородой — тёмной, жёсткой. На водолазке — тёмные пятна. Кровь? Моя? Его? Я не знала.

Он выглядел так, будто не спал несколько дней, — подумала я. — Будто умер, но забыл упасть. Будто держался только на силе воли и страхе.

Я сжала его руку. Слабо, едва ощутимо. Мои пальцы почти не слушались — сломанные, в гипсе, они еле двигались.

Он проснулся сразу. Распахнул глаза, посмотрел на меня. В его взгляде — непонимание, потом ужас, потом надежда, потом слёзы. Я видела, как они наворачиваются на его глаза, как он пытается их сдержать — и не может.

— Марина, — прошептал он. Его голос был хриплым, будто он не говорил несколько дней. Или говорил слишком много.

— Я здесь, — сказала я. Голос был чужим — хриплым, слабым, едва слышным. Будто принадлежал не мне, а какой-то другой женщине.

Он упал на колени перед кроватью, прижался лицом к моей ладони. Я чувствовала, как его слёзы текут по моим пальцам — горячие, солёные, живые. Он плакал без звука — плечи дрожали, спина содрогалась, но из горла не вырывалось ни звука.

— Ты жива, — сказал он. — Ты жива.

— Жива, — повторила я. — Я же обещала.

Он поднял голову. Его глаза — красные, опухшие, с покрасневшими белками — смотрели на меня с такой благодарностью, с таким обожанием, с такой отчаянной надеждой, что у меня перехватило дыхание.

— Если бы ты умерла, — сказал он, и его голос дрожал, как натянутая струна, — я бы сжёг этот город. Каждый дом. Каждую улицу. Каждого человека, который был причастен. Я бы не остановился, пока от города остался бы только пепел. Я бы лично поджигал каждое здание. Я бы смотрел, как они горят, и не чувствовал бы ничего, кроме пустоты.

Я смотрела на него. На его осунувшееся лицо, на его дрожащие губы, на его руки, которые сжимали мою ладонь так, будто я была единственным якорем, держащим его в этом мире. Я видела его боль — огромную, всепоглощающую, которая не помещалась в его груди и выплёскивалась через край.

— Значит, не сожжёшь, — сказала я и улыбнулась. — Я жива.

Он замер. Весь — от макушки до пяток. Будто время остановилось. Потом его лицо дрогнуло — и он заплакал. Не скрываясь, не сдерживаясь. Впервые при мне — по-настоящему, навзрыд, как ребёнок. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с щетиной, капали на мою руку, на одеяло.

Я гладила его по голове — насколько хватало сил. Пальцы путались в его волосах — жёстких, давно не мытых. Он пах потом и кровью и чем-то ещё — страхом, наверное. Или любовью.

— Всё хорошо, — шептала я. — Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не ушла.

— Не уходи, — прошептал он. — Никогда. Никогда больше.

— Не уйду, — сказала я. — Обещаю.

***

В палату заглянула медсестра — молодая девушка лет двадцати пяти, с испуганными глазами и дрожащими руками. Она держала в руках лоток с лекарствами, но застыла на пороге, не решаясь войти.

— Очнулась, — сказала она и почему-то перекрестилась. — Слава Богу.

— Сколько я была без сознания? — спросила я. Голос всё ещё был слабым, но уже не таким чужим.

— Пять дней, — сказала она. — А он — все пять дней здесь, — кивнула на Андрея. — Никуда не уходил. Даже в туалет бегал со скоростью света, боялся, что вы умрёте без него. Мы хотели его выгнать, но… — она запнулась, посмотрела на Андрея и сглотнула. — Не получилось.

Андрей поднял голову, посмотрел на медсестру. Та вздрогнула, отступила на шаг, прижала лоток к груди, как щит.

— Я… я сейчас врача позову, — сказала она и выбежала, чуть не споткнувшись о косяк.

— Ты её напугал, — сказала я.

— Мне плевать, — сказал он. — Я никого не подпускал к тебе, пока ты была без сознания. Они хотели делать уколы, перевязки, проверки. Я сказал — только я. Я не верил им. Я не верил никому.

— Ты умеешь делать уколы?

— Научился, — сказал он. — За пять дней можно многому научиться, когда на кону жизнь любимого человека. Я смотрел видео на телефоне. Спрашивал у врачей, пока они не боялись. Я сделал тебе двадцать три укола. И ни один не поставил неправильно.

Любимого человека.

Он сказал это так просто, так естественно. Будто всегда называл меня так. Будто не было того первого дня, когда он сказал: «Ты — моя вещь». Будто не было контракта, расписки, страха в моих глазах.

— Андрей, — сказала я. — Ты выглядишь ужасно. Когда ты спал последний раз?

— Не помню, — сказал он. — Перед тем, как тебя похитили.

— То есть больше недели?

— Примерно, — он пожал плечами. — Я не считал.

— Ложись, — я попыталась подвинуться на кровати, чтобы освободить место. Вздохнула от боли — рёбра отозвались острой, жгучей вспышкой. Я закусила губу, чтобы не закричать.

— Не двигайся, — он придержал меня за плечо. — Я на стуле посплю.

— На стуле нельзя спать неделю. Ложись. Я не стеклянная.

Он посмотрел на меня. Долго. Я видела, как он борется с собой — хочет отказаться, хочет быть сильным, но усталость берёт своё.

— Хорошо, — сказал он. — Но осторожно.

Он лёг рядом, на узкую больничную кровать. Мы прижались друг к другу — я спиной к его груди, его рука на моей талии. Он обнял меня — осторожно, боясь задеть капельницу, боясь сделать больно.

— Не засыпай, — сказала я. — Ты хотел, чтобы я не засыпала. Теперь я хочу, чтобы не засыпал ты.

— Я не засну, — сказал он. — Я хочу смотреть на тебя.

— Ты и так на меня смотрел пять дней.

— Мало, — сказал он. — Мне нужно ещё пять лет. Десять. Всю жизнь.

Я улыбнулась. Закрыла глаза.

— Тогда смотри, — сказала я. — Но я всё равно усну. И ты усни. Вместе.

— Вместе? — переспросил он.

— Вместе, — сказала я. — Как в старые добрые времена. Две недели назад.

Он усмехнулся — той неловкой, кривой усмешкой, которая появлялась, когда он забывал быть Зверем и становился просто Андреем.

— Хорошо, — сказал он. — Вместе.

Он прижался губами к моему виску, поцеловал. Его губы были сухими, горячими.

— Сладких снов, — сказал он.

— И тебе, — сказала я.

Мы уснули. Обнявшись. На узкой больничной кровати. Под капельницей и пиканьем приборов.

Впервые за много дней — спокойно.

***

Я проснулась от того, что кто-то гладил меня по спине.

Нежно, медленно, будто боялся разбудить. Я открыла глаза — Андрей не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Улыбался.

Его лицо было всё таким же бледным, осунувшимся, под глазами — чёрные круги, щетина ещё гуще. Но глаза — живые, тёплые, с тем самым огнём, который я видела в первые дни, но тогда принимала за опасность. Теперь я знала: это любовь.

— Ты смотрел на меня, пока я спала? — спросила я.

— Да, — сказал он. — Ты красивая, когда спишь.

— Я красивая, когда не сплю?

— Ты красивая всегда, — сказал он. — Даже когда злишься. Даже когда плачешь. Даже когда бьёшь посуду.

— Это ты бил посуду, — напомнила я.

— Но ты меня спровоцировала, — сказал он. — Так что считай, что мы били вместе.

Я засмеялась — и закашлялась. Рёбра болели, лёгкие сжались, в горле запершило. Я попыталась сдержать кашель, но не получилось.

— Тише, — он придержал меня, помог сесть, подал стакан воды. — Не смейся. Врачи сказали, что у тебя трещина в ребре и сотрясение. И многочисленные гематомы. И сломанные пальцы.

Я посмотрела на свою правую руку — пальцы были в гипсе, скреплены между собой, как спицы зонта. Два сломаны, остальные сильно ушиблены. Я пошевелила ими — больно, но терпимо.

— Они пытали меня, — сказала я тихо. — Хотели, чтобы я сказала, где твои деньги, кто из твоих людей может предать, какие у тебя планы.

— Я знаю, — его голос стал жёстким, как сталь. — Я видел, что они с тобой сделали. Когда я вошёл в тот подвал… я чуть не сошёл с ума. Ты лежала в луже крови, вся в синяках, с вывернутыми пальцами. Я думал, что ты мертва.

— Ты убил их всех?

— Всех, кто был в том подвале, — сказал он. — Кроме главного. Его я оставил на потом.

— Что с ним?

— Он мёртв, — сказал Андрей. — Долго. Медленно. Он просил пощады. Я не дал. Я хотел, чтобы он понял, что такое боль. Чтобы он почувствовал хотя бы часть того, что чувствовала ты.

Я смотрела на него. На его лицо — спокойное, без тени раскаяния. На его руки — которые сжимали мою ладонь.

— Ты жалеешь? — спросила я.

— О чём?

— О том, что убил.

— О том, что не убил раньше, — сказал он. — Если бы я убрал Серёжу ещё тогда, на ужине, ничего бы не случилось. Ты была бы цела. Максим не плакал бы по ночам. Твоя мама не седела бы за неделю.

— Ты не виноват, — сказала я.

— Виноват, — сказал он. — Я должен был предвидеть. Я должен был защитить тебя. Я — Зверь. Я должен быть на шаг впереди. А я упустил. И ты заплатила.

— Ты спас меня, — сказала я. — Ты пришёл. Ты убил их. Ты вытащил меня из того подвала. Ты сидел у моей кровати пять дней. Ты спас мне жизнь.

— Я сделал только то, что должен был, — сказал он.

— Тогда не вини себя, — сказала я. — Всё закончилось. Я жива. Максим жив. Мы вместе.

— Вместе, — повторил он. — Теперь всегда.

***

В палату зашёл врач — пожилой мужчина лет шестидесяти, с усталыми глазами и седыми волосами. Он держал в руках историю болезни, поверх очков смотрел на нас с Андреем.

Увидел, что Андрей лежит на кровати, вздохнул — тяжело, как человек, который уже всё сказал, но его не услышали.

— Вы здесь уже пять дней, — сказал он. — Вы не давали нам делать перевязки. Вы угрожали медперсоналу. Вы…

— Я заплачу, — перебил Андрей. — Сколько скажете.

— Дело не в деньгах, — сказал врач. — Дело в том, что вы мешали лечению. Мы не могли провести необходимые процедуры. Мы не могли…

— Она жива, — сказал Андрей. — Значит, лечение было правильным.

Врач посмотрел на меня. Его глаза — усталые, но внимательные — оценивали моё состояние.

— Вы в порядке? — спросил он. — Он вас не обижал?

— Нет, — сказала я. — Он меня спас.

Врач покачал головой — то ли осуждая, то ли удивляясь — подошёл ко мне, проверил капельницу, пощупал пульс на здоровой руке, заглянул в глаза фонариком. Я поморщилась от яркого света.

— Сотрясение проходит, — сказал он. — Зрачки реагируют нормально. Трещина в ребре заживёт через пару недель. Пальцы — через месяц. Вы везучая, молодая женщина.

— Я знаю, — сказала я и посмотрела на Андрея. — Меня хранят.

Врач ушёл, покачивая головой и бормоча что-то себе под нос. Медсестра заглянула в палату, но войти не решилась — испуганно посмотрела на Андрея, перекрестилась и скрылась.

— Ты их всех запугал, — сказала я.

— Они боятся не меня, — сказал он. — Они боятся того, что я могу сделать, если с тобой что-то случится.

— А что ты можешь сделать?

— Всё, — сказал он. — Абсолютно всё.

Я не сомневалась.

***

— Как Максим? — спросила я. Это был вопрос, который жёг меня изнутри все эти дни. Я боялась спрашивать, но молчать больше не могла.

— Хорошо, — сказал Андрей. — Я привёз его в дом. Сказал, что ты попала в аварию, но скоро поправишься. Он плакал, просился к тебе. Я сказал, что нельзя.

— Ты правильно сделал, — сказала я. — Он не должен видеть меня в таком состоянии. Он испугается.

— Он умный, — сказал Андрей. — Он понял. Сказал: «Передайте маме, что я её люблю и жду». И попросил купить тебе цветы.

— Купил?

— Каждый день, — сказал он. — Они на тумбочке. Я меняю их каждое утро. Я ходил в цветочный магазин в шесть утра, чтобы купить самые свежие.

Я повернула голову — на тумбочке стоял огромный букет белых роз. И ещё один — красных. И ещё — жёлтых. Три букета, которые я не заметила, когда проснулась. Белые розы были нежными, почти прозрачными, красные — яркими, как кровь, жёлтые — солнечными, как надежда.

— Ты каждый день покупал мне цветы? — спросила я.

— Каждое утро, — сказал он. — Я хотел, чтобы когда ты очнёшься, первое, что ты увидишь — это жизнь. А не больничные стены. Я хотел, чтобы ты знала: тебя ждут. Тебя любят. Ты нужна.

— Ты романтик, — сказала я.

— Я Зверь, — сказал он. — Звери тоже умеют любить. Просто они не показывают это при всех.

Он взял букет белых роз, поднёс ко мне.

— Понюхай, — сказал он. — Они пахнут как ты.

Я вдохнула аромат — нежный, сладкий, чуть горьковатый. Слёзы навернулись на глаза.

— Спасибо, — сказала я. — За цветы. За заботу. За то, что ты есть.

— Не благодари, — сказал он. — Я делаю это для себя. Потому что без тебя мне не жить.

Он поставил букет на место, сел на край кровати, взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими — здоровыми, не сломанными.

— Марина, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала. Если бы ты умерла… я бы правда сжёг этот город. Не фигурально. Я бы купил взрывчатку. Я бы уничтожил каждый дом, где живут те, кто был причастен. Я бы не остановился, пока не осталось бы ничего. Я бы сам лёг на дно, но я бы это сделал.

— Я знаю, — сказала я.

— Ты не боишься?

— Нет, — сказала я. — Потому что ты не сделаешь этого. Я жива. И я не дам тебе стать чудовищем.

— Я уже чудовище, — сказал он.

— Нет, — сказала я. — Ты человек, который любит. И это главное.

Он наклонился, поцеловал меня в губы — осторожно, боясь сделать больно. Его губы были сухими, но тёплыми.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Больше жизни.

— А я — больше смерти, — сказала я. — Так что мы квиты.

***

На третий день после моего пробуждения пришла мама.

Я услышала её голос в коридоре раньше, чем увидела — она спорила с медсестрой, требовала пропустить её, кричала, что я её дочь и она имеет право. Медсестра что-то лепетала про режим, про запреты — но мама не слушала.

Она ворвалась в палату, не слушая никого, и замерла на пороге, увидев Андрея.

Он сидел на стуле, держал меня за руку. Его лицо было спокойным, но я видела, как напряглись его плечи — он готовился к атаке.

— Марина, — сказала мама. — Ты жива.

— Жива, мам, — сказала я. — Всё хорошо.

— Кто это? — мама кивнула на Андрея. — Это тот самый… из-за которого… тебя похитили? Из-за которого ты в больнице?

— Это Андрей, — сказала я. — Мой… мужчина.

Мама смотрела на него. Он смотрел на маму. Тишина повисла в палате — тяжёлая, напряжённая.

— Здравствуйте, — сказал Андрей. Встал. Пожал ей руку — осторожно, почти нежно. — Я спас вашу дочь. И вашего внука. Я люблю их. Я не дам их в обиду.

Мама молчала. Потом заплакала. Слёзы текли по её морщинистым щекам, она не вытирала их.

— Вы похожи на бандита, — сказала она.

— Я бандит, — сказал Андрей. — Но я люблю вашу дочь. И я сделаю её счастливой.

— Деньгами?

— Не только, — сказал он. — Заботой. Вниманием. Защитой. Тем, чего у неё не было с первым мужем.

Мама посмотрела на меня. В её глазах — боль, надежда, страх.

— Ты его любишь? — спросила она.

— Люблю, — сказала я. — Очень. Сильнее, чем кого-либо.

— Тогда я не против, — сказала мама. — Только чтобы внука не обижал.

— Я скорее себя убью, чем обижу его, — сказал Андрей.

Мама перекрестилась — широко, истово, как в церкви.

— Типун тебе на язык, — сказала она. — Не смей умирать. Ты нужен им. Обоим.

Она подошла ко мне, обняла, поцеловала в щёку. Я чувствовала запах её духов — старых, дешёвых, но таких родных.

— Поправляйся, дочка, — сказала она. — И возвращайся домой. Я буду ждать.

— Мы вернёмся, — сказал Андрей. — Все вместе. Я, Марина и Максим.

Мама ушла. Андрей сел на стул, выдохнул — так, будто поднял тяжёлый груз.

— Тяжело, — сказал он. — Разговаривать с мамой любимой женщины. Я боялся, что она скажет «нет». Что запретит тебе видеться со мной. Что я потеряю тебя.

— Ты справился, — сказала я. — Она тебя приняла.

— Потому что она увидела, как я на тебя смотрю, — сказал он. — Матери чувствуют такое. Они знают, когда мужчина любит по-настоящему.

Он взял меня за руку, поцеловал пальцы — осторожно, обходя гипс.

— Я никогда не отпущу тебя, — сказал он. — Никогда.

***

Ночью мы лежали в обнимку. Я — уставшая, с бинтами и гипсом, с болью в каждом сантиметре тела. Он — осторожный, боящийся сделать больно, задеть, причинить лишнюю секунду страданий.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Ты говорил, что сожжёшь город, если я умру. Это правда?

— Правда, — сказал он. — Я бы не смог жить, зная, что тебя нет. Я бы мстил. Всем. Всем, кто был причастен. Всем, кто не спас. Всем, кто смотрел и не вмешивался. Я бы превратил их жизнь в ад. А потом…

— А потом?

— А потом убил бы себя, — сказал он. — Потому что без тебя мне не для чего жить. Без тебя нет смысла. Нет цели. Нет ничего, кроме пустоты и боли.

— Не говори так, — сказала я. — Ты нужен Максиму. Ты нужен моей маме. Ты нужен своим людям.

— Я нужен только тебе, — сказал он. — Ты — моя жизнь. Если тебя нет — меня нет. Это не метафора. Это факт.

Я прижалась к нему. Насколько позволяли рёбра и капельница.

— Я не умру, — сказала я. — Я буду жить. Ради тебя. Ради Максима. Ради нас. Я не позволю себе умереть. Слышишь? Я буду бороться.

— Обещаешь?

— Обещаю, — сказала я.

Он обнял меня крепче. Я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. Впервые за много дней.

— Я верю тебе, — сказал он. — Потому что ты никогда не врёшь.

Мы замолчали. Я слушала его дыхание, чувствовала его тепло, его запах.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Ты когда-нибудь боялся? По-настоящему? Так, чтобы колени дрожали и в горле пересыхало?

— Один раз, — сказал он. — Когда ты не просыпалась. Я сидел у твоей кровати, смотрел на тебя и боялся, что ты откроешь глаза и не узнаешь меня. Что ты посмотришь на меня и увидишь Зверя. Что ты испугаешься. Что ты уйдёшь. Что ты скажешь: «Я не хочу тебя больше знать».

— Я никогда не уйду, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Но я боялся. До сих пор боюсь. Потому что ты — единственное, что у меня есть. Единственное, ради чего я просыпаюсь по утрам. Единственное, что заставляет меня улыбаться.

— У тебя есть ещё Максим, — сказала я. — Он тебя любит.

— Он любит меня, потому что я спас его маму, — сказал Андрей. — А ты любишь меня, потому что я — это я. Даже со всеми моими шрамами, убийствами, прошлым. Ты видишь во мне человека, когда весь мир видит Зверя.

— Твоё прошлое не важно, — сказала я. — Важно то, кто ты сейчас. А сейчас ты — человек, который не спал пять дней у моей кровати. Который покупал мне цветы каждое утро. Который убил моих врагов. Который любит моего сына. Который любит меня.

— Этого достаточно? — спросил он. — Чтобы ты осталась?

— Более чем достаточно, — сказала я.

Он поцеловал меня в лоб. Долго, нежно.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть.

— И ты спасибо, — сказала я. — За то, что ты спас меня. Снова. И снова. И снова.

Он улыбнулся.

— Я буду спасать тебя всегда, — сказал он. — Это моя работа. Моя единственная работа.

— Твоя работа — любить меня, — сказала я. — А спасать — это уже бонус.

Он засмеялся — тихо, чтобы не разбудить больницу.

— Ты удивительная, — сказал он.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому не смей умирать.

— Не буду, — сказал он. — Обещаю. Ради тебя.

***

Дни в больнице тянулись медленно, но с Андреем они были сносными.

Он приезжал каждое утро — с новыми цветами, свежими фруктами, новостями из дома. Рассказывал, как Максим научился кататься на самокате (Андрей купил ему трёхколёсный, чтобы не падал, а потом и двухколёсный — на вырост), как мама приготовила его любимый борщ и прислала банку в больницу, как Кирилл привёз документы на дом в Испании и сказал, что всё готово к переезду.

— Всё готово, — сказал он на пятый день. — Дом, документы, деньги. Как только выпишут — летим.

— Я не хочу лететь в Испанию, — сказала я.

— Почему? — он удивился.

— Я хочу сначала побыть дома. С тобой. С Максимом. С мамой. Я устала от больниц, от подвалов, от страха. Я хочу нормальной жизни. Хотя бы на месяц.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда поедем в Испанию, когда ты будешь готова.

— Ты не злишься?

— Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если для счастья тебе нужно побыть дома — будем дома. Я куплю дом здесь. Или перестроим этот. Как ты захочешь.

— Ты правда готов на всё ради меня?

— На всё, — сказал он. — Абсолютно на всё.

Я взяла его за руку.

— Спасибо, что понимаешь, — сказала я.

— Я не всегда понимаю, — сказал он. — Но я стараюсь. Ради тебя. Ты учишь меня быть человеком.

На седьмой день я смогла сидеть без помощи. Андрей купил мне кресло-каталку и возил по коридору — я сидела, он толкал, медсёстры улыбались и шептались за спиной.

На десятый день я смогла ходить по палате — сначала с его поддержкой, потом сама, держась за стены.

На четырнадцатый день врачи сказали, что меня можно выписывать.

— Вы чудо, — сказал врач. — С таким диагнозом люди лежат месяц. А вы — две недели.

— Это любовь, — сказала я, глядя на Андрея. — Она лечит.

Врач покачал головой, улыбнулся и вышел.

***

Андрей забрал меня сам.

Приехал на чёрном джипе, помог сесть — осторожно, как хрупкую вазу, укрыл пледом, который купил специально для этого дня. В машине пахло цветами — он положил на заднее сиденье огромный букет из ста белых роз.

— Ты каждый день покупаешь мне цветы? — спросила я.

— Каждый, — сказал он. — И буду покупать, пока ты не скажешь «хватит».

— Не скажу, — сказала я. — Я люблю цветы. Особенно белые розы.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и покупаю.

Мы приехали домой.

Максим ждал на крыльце — увидел машину, побежал навстречу, повис на моей шее, когда я вышла.

— Мамка, ты вернулась! — кричал он. — Я так скучал! Я каждый день тебе рисовал! Я нарисовал нас троих — тебя, меня и Андрея!

— Покажешь? — спросила я, обнимая его.

— Да! Я тебе всё покажу!

Мама стояла в дверях, плакала. Я подошла к ней, обняла.

— Всё хорошо, мам, — сказала я. — Я дома.

— Слава Богу, — сказала она. — Слава Богу. Я молилась за тебя каждый день.

Андрей стоял в стороне, смотрел на нас. Я подошла к нему, взяла за руку.

— Спасибо, — сказала я. — За всё. За цветы. За ночи в больнице. За то, что спас меня.

— Не благодари, — сказал он. — Я сделал только то, что должен был.

— Ты сделал больше, — сказала я. — Ты вернул меня к жизни. Ты дал мне второй шанс.

Он обнял меня. При всех. При маме, при Максиме, при охране, которая стояла по периметру.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тебя тоже, — сказала я.

Мы стояли обнявшись на крыльце, под февральским солнцем, и я чувствовала, что всё будет хорошо.

Потому что он рядом.

Потому что мы вместе.

Потому что я жива.