Глава 3. Прошлое

Марк почти не помнил себя до того дня. Какие-то обрывки, фразы, смутные картины прошлого. Было ли это на самом деле, или воображение дорисовало прошлое, он бы не смог сказать.

Почти сразу после нового года, когда в доме ещё стояла ёлка, и Марик получал свои заслуженные подарки, в комнату, ранним утром, зашёл папа. Он не был похож на себя и говорил странные, непонятные вещи.

Мама не вернётся? Но она уехала к бабушке Гале всего на четыре дня, они даже нарисовали кружки на календаре, только вчера Марк подставил табуретку и обвёл первый день. Красным поверх синего.

В семилетнем возрасте Марк уже знал, что люди умирают, животные умирают, но ни понять, что это навсегда, ни принять такую правду не мог.

Папа был одет в чёрное, молчаливый, от него пахло водкой… Какие-то женщины сновали по дому и плакали, глядя на Марка.

Потом его посадили в машину, друг папы, а жена этого друга долго обнимала его и тоже плакала, а Марик всё время ждал, когда же приедет мама…

Похороны Марк не помнил… помнил холод и алые ленты на венках из еловых лап. Тогда он сильно замёрз, стоя рядом с папой, который зачем-то сидел на сырой земле и молча, не моргая, смотрел на деревянный крест, держа за руку сына.

Мама умерла. Марк понимал это… и не понимал.

Наверное, осознание всего случившегося пришло намного позднее, и поэтому не было острым или болезненным. Он сначала привык к тому, что мама умерла, а только потом понял, что это значит.

Авиакатастрофа. Двенадцать человек на борту, включая пилота и членов экипажа.

Через год и восемь дней, в доме и жизни Марика появилась первая мачеха, её он не запомнил, как и череду последующих. Они были разные, чаще всего Марку они не нравились, хотя ни одна из них не обижала мальчика, были даже те, кто заботился о нём. Одну он запомнил особенно, она делала вкусный молочный коктейль к его возвращению из школы, и по утрам варила кашу с изюмом. Марк любил изюм… Изюм Марк помнил, а имя той женщины — нет…

Почти на своё семнадцатилетие, Марк сидел за кухонным столом и пытался есть яичницу собственного приготовления. На вкус она была как хозяйственное мыло.

— Марк, познакомься, пожалуйста, это Людмила, — в дверях материализовался отец, обнимая за талию женщину.

Марк бросил оценивающий взгляд на «новенькую». Предыдущая, мастерица оральных удовольствий, ещё не успела вывезти свои вещи, а на пороге — очередная «мамочка».

Эта была ничего такая, лет тридцати, скорее — старше. Худая, почему-то бросились в глаза стройные ноги, тонкие щиколотки, синие глаза, льдистые, и мелкие веснушки на приятном лице. Эдакая кукла или мифическое существо. Немного лопоухие ушки, не уши, а именно ушки, подтверждали внеземное происхождение женщины. Марк даже усмехнулся своей мысли.

— Людмила будет жить здесь, чуть позже мы оформим отношения, ты не против?

— Да без проблем, — Марк бросил ещё один взгляд на Людмилу.

Внеземное происхождение… ведётся на вдовца с бабками, думает, станет единственной… даже как-то обидно стало на Лопоушку.

— А это Катя, — отец вытолкал на середину кухни девчонку. В общем-то, что перед ним девчонка, Марк понял только по ярким заколкам в чернявых вьющихся волосах. Несуразные джинсы и широкая футболка из худой девчонки с лёгкостью делала пацана. — Она твоя сестра, с этого дня.

— Пф, какие проблемы, па? — сколько тут перебывало «сестрёнок», «братишек», домашних животных…

— Не обижай Катеньку, — строго сказал отец.

Марк посмотрел на Катеньку, прикидывая, что тут можно обидеть, Катя в это время отчаянно краснела и двигалась спиной к матери, потом на новую «мамочку», которая внимательно следила за Марком, а потом на отца, бросая взгляд из разряда, «за кого вы меня принимаете?» Нужна была эта Катенька сто лет семнадцатилетнему Марку.

Так они прожили год, очередной «большой и дружной семьёй».

Лопоушка вызывала симпатию, она была какая-то тихая, незаметная, не маячила перед глазами Марка, не отсвечивала в неудачное время, зато всегда подогревала ужин к его приходу, даже если ужинал Марк часам к двум ночи.

— У Марика растущий организм, — Марк слышал, как Лопоушка увещевала отца, который упорно тащил её в сторону супружеской спальни. — Надо обязательно проследить, чтобы мальчик поел.

— Поест он, поест, — бубнил отец.

Сексуальная жизнь отца протекала бурно, Марк привык к сценам «внимания» со стороны Бронислава к очередной жене, привык к звукам, доносящимся из спальни. Лопоушка так уютно хихикала и протяжно стонала… что парня посещали вполне определённые фантазии, только вот осуществлять их желания не было никакого. Чем-то выделялась эта Людмила из череды «мам». Что интересно, и отец менялся… не сильно, но в те несколько лет жизни с Лопоушкой, Бронислав почти всегда был дома вовремя, вывозил семью на природу, даже один раз отправились в поход с палатками, правда, хватило отцовского запала на половину дня и ночь, потом он костерил климат, комаров и всё живое на расстоянии километра. Ни до, ни после, отец не делал ничего подобного.

Катерина, как называла её мама, или Катенька, как звал отец, была ещё более незаметной, чем её мать. Чаще она сидела в своей комнате, видел её Марк сонную с утра, в мятой трикотажной пижаме и с растрёпанными волосами, убранными широкой резинкой. Катенька вяло ковыряла завтрак и, не съев и половины, уходила собираться в школу, скорее даже убегала. И иногда, когда уже студент Марк бывал дома днём, он заставал Катю за просмотром телевизора. В её комнате телевизора не было, Лопоушка что-то говорила про пагубное влияние на неокрепшие умы, но умы прокрадывались в гостиную, к большому экрану, и смотрели какой-то сериал, конечно, про любовь.

Как-то Марк застал Катю на кухне, она горестно вздыхала, да так уютно, так же, как хихикала Лопоушка, и казалось, сейчас заплачет.

— Что случилось? — Марк пододвинул стул, перевернул его, оседлал, опираясь локтями о спинку.

— Ничего, — пробубнила себе под нос девчонка и ещё раз горестно вздохнула, поправляя косу.

Марку захотелось потрогать эти волосы, они были почти чёрными, только в свете лампы отливали красным или медным, как если бы Катерина волосы красила, но Марк-то точно знал, что Лопоушка спустит шкуру с дочери за такое самоуправство. Катерине было четырнадцать лет, хотя на вид, дай бог, двенадцать… и ни она, ни её мордашка, ещё не покрытая всеми прелестями подросткового периода, не знали даже лёгкой косметики, какая уж тут покраска волос.

— Катерина, — Марк попытался состроить строгое лицо, видимо, перестарался, почти чёрные глазёнки Кати стали как тарелки на стене кухни, которые постоянно привозил отец из путешествий, чаще — свадебных. — Давай, говори, что случилось, вдруг я смогу помочь.

— Нет, — отвернулась.

— Почему? — Да что ж могло приключиться у этой худой силявки, влюбилась, что ли?

— Хххммм.

— Хватит вздыхать, сейчас маму позову, — Катерину подбросило на стуле, и она с ужасом смотрела на Марка.

— Вот, — наконец, протянула какую-то тетрадку, тёплую, всё это время Катя старательно грела школьный дневник пятой точкой.

— Дааааааа, — горе так горе, думал Марк, три двойки по математике за неделю… Вздыхать-то из-за чего? В четверти вытянут на трояк, и ладушки. В их тридцатке всех вытягивали, а Катерина была старательным ребёнком, эдаким образцом для подражания. Аккуратная, воспитанная, вежливая, да ей учителя сами этот трояк нарисуют, подправив пару запятых в контрольной.

— А сегодня пятница, — резюмировала Катерина, — мама дневник смотреть будет.

— Потеряй.

— Пятницу?

— Дневник, — Марк заливисто засмеялся. Пятницу потерей…Робинзонша наших дней.

— Нельзя, мама будет ругаться, — и вздохнула, да так уютно, что у Марка мурашки появились в районе поясницы.

— Тогда будем исправлять твои двойки, а мама ругать не станет, — твёрдо пообещал Марк.

Исправлять… знал бы парень, в какую он авантюру ввязывается.

— Что ты не понимаешь? — спросил Марк, листая учебник по алгебре.

— Всё.

— Такого не бывает, что-то ты понимать должна.

Оказалось, и вправду «всё». Катерина смотрела на простые линейные уравнение, как узбек на китайскую грамоту, даже в счёте до десяти, думая, что её не видят, перебирала пальцами! Она определённо была уникумом. Вот таким вот — беспросветно бестолковым!

Через месяц регулярных занятий Марк швырял по комнате стул, через два порвал учебник, через три хотел удавиться, через полгода Катерина знала все корни русского мата, пряталась за спину приходящего за другом Сафрона, пока Марк грозился убить эту тощую силявку, а через год, о чудо, Катерина сама написала контрольную на трояк. Он был натянут за уши, но там было четыре верно решённых примера и начало задачи… потом она, конечно, запуталась, но начала-то, начала правильно! Марк был горд!

Лопоушка смотрела на него едва ли ни как на бога, жалуясь на Катину несобранность и невнимательность, а отец одобрительно хлопал по плечу. Молодец, дескать, парень, сестре помогаешь.

Марк бы бросил эти занятия ещё после первого раза, первый порыв прошёл моментально, но карие, почти черные глазёнки смотрели с такой виной и обречённость, что он купился. Как младенец на яркую погремушку. Но младенец хотя бы получал удовольствие от перезвона в ярком пластике, что получал Марк, он не знал.

— Тебе воздастся, — зубоскалил Сафрон.

— Убью, — шипел Марк со злостью, бросая очередной предмет в стену.

Катерине было шестнадцать, может, она даже превращалась в интересную девушку, но Марк этого не видел. Да и как увидишь? Вечно широкие балахоны, ноль косметики, и худющая, как Лопоушка. Лопоушка, правда, к своим годам обросла какими-никакими формами, а Катерина была похожа на спичку. Никаких округлостей. Ни спереди, ни сзади. И мордашка, чистая-чистая, как не у подростка. Он даже как-то задумался, может, Катерина отстаёт в этом плане, мало ли… Её подружки уже были налитыми, строили Марку глазки, проходя мимо, виляли попами, и одну из них он пару раз ущипнул, слушая довольный визг. Катерине вилять было нечем.

Так думал Марк до летней ночи, вернее, позднего вечера. Он собирался к подружке, с ночёвкой, скорей всего, уже никто не спрашивал и не контролировал, где бывал Марк, с кем проводил ночи. Двадцать лет. Сам себе хозяин.

— Марик, выкинь мусор, пожалуйста, — крикнула Лопоушка из кухни, и он забрал пакет, велика ли сложность пройти по заднему двору и выполнить просьбу.

А вот вернуться оказалось сложно.

Он даже сначала не понял, не придал значения. Ну, горит свет в комнате Катерины, ну, ходит из угла в угол «сестричка», ну, подошла к окну, что-то там поправила, горшок с цветком, что ли… любила домашние цветы Лопоушка, видимо, и дочери передалось.

Ну, стала раздеваться на ночь.

Сняла необъятную трикотажную кофту, размера на четыре больше, даже рукава подвёрнуты. Потом нырнула вниз, видимо снимала штанишки из трикотажа, такие же огромные. Походила туда-сюда и потянулась к футболке, надо ли говорить, что огромной, с мордой какого-то актёра сериала, сладенького мальчика-зайчика.

Марк замер, стало интересно, есть ли на Катерине лифчик, есть там, на что эту часть гардероба надевать? Просто интересно. Может, и не слишком порядочно, думал Марк, ну, а что такого? Он же не трахать её собрался, просто интересно посмотреть. Должна быть грудь, хоть парочка прыщей, но быть должна. Футболка отлетела в сторону, Катя развернулась к окну боком, вставая на табуретку, и что-то стала доставать с верхней полки шкафа.

Она смотрела на полку, внимательно, Марк — так же внимательно на Катерину.

Лифчика на ней не было, а грудь была. Уверенная, стоячая, упругая девичья грудь. Кругленькая, как небольшие арбузики, тянущая на полноценную двоечку. И как только умудрялась прятать такую красоту?..

Катя резко развернулась, как почувствовала взгляд, но тут же отвлеклась, идя к окну, прямо этой самой грудью с тёмными сосками, маленькими, острыми, как косточки от вишен.

Марк смотрел на эти грудки, почти ощущая их в своих ладонях, на попку, упругую, молоденькую и круглую попку и тонюсенькую талию, которая увеличивала визуально бёдра. Белые трусы съехали вбок и, с одной стороны, Марк увидел тазовую косточку, остренькую, увидел, как потрогал… только трогал он уже не тазовые косточки и не грудь с сосками, как вишнёвые косточки, а собственный член.

Расстегнул джинсы, приспустил, так, чтобы рука могла двигаться, и гладил себя, обхватывая, сжимая и быстро водя рукой по стволу, сначала плюнув на ладонь, как он любил.

Так и стоял, широко расставив ноги для равновесия, мастурбируя на заднем дворе, глядя на Катерину, которая уже переоделась в бесформенную пижаму, но Марк уже знал, какая благодать скрывается за этими старушечьими тряпками, в которых она спит и бродит по дому полусонная по утрам. Он дрочил, пока в итоге не кончил с громким стоном, ноги подкосились, он упал на колени, на свежеподстриженную траву, и судорожно переводил дыхание.

Попал ты, парень, — первая мысль. Вторая — ерунда. Кто ему и что скажет? Даже если видели, как он стоял посредине двора и, смотря на окна девчонки, ублажал себя. Плевать!

Ладонь немного удалось вытереть об траву, заскочил домой, нужно было вымыть руки, да и на живот попало…

Выходя из ванной, встретился с Катериной, он пробежался по ней глазами, не почудилось.

Нет, вон она, грудь, соски торчат вызывающе, и видно, что на талии трикотажик болтается, а попку обтягивает, немного… но видно её — упругую, круглую попку. В паху заломило, словно он не кончил несколько минут назад. Еле сдержался, чтобы снова не залезть себе в штаны, просто осматривал Катерину и хотел её, ох, как он тогда хотел…

В ту ночь подруга Марка взвилась в ругательствах, он не желал останавливаться, не желал давать ей отдых, он имел её, пока не удовлетворил собственный зуд хотя бы немного. И, в конце концов, ушёл домой, понимая, что ни подруга, ни он уже не хотят ничего, они не хотят, а вот член, когда Марк тихо проходил мимо комнаты Катерины, сообщил о своей боевой готовности хоть к труду, хоть к обороне. Пришлось ограничиться душем и, прижав подушку к низу живота, всё-таки уснуть.