Бонус. Бронислав и Людмила. Глава 3

Бронислава разбудил звонок в дверь, трель прошла сквозь мозг и позвоночник, осев неприятным холодком в солнечном сплетении, как предчувствие беды.

На пороге стояла Ира.

— Здравствуй, — она помялась в дверях, — ты не приходишь? — как уточнила, словно не была уверена в том, приходил ли Бронислав или нет.

Прошло уже несколько недель недель, как начались занятия в училище, а Бронислав так и не навестил подругу… Судя по тому, что она не давала о себе знать, её это вполне устраивало.

— Да, — замялся, — времени не было.

— Как мама?

— Спасибо, лучше, выписали.

— Я пройду? — он так и держал Иру на пороге, только после этих слов сообразил пропустить в квартиру и смотрел, как девушка снимает пальто, сапоги, складывает варежки на обувницу. Одна на одну, ровно.

Ирина прошла в комнату и села на предложенный стул, вздохнула и без обиняков сказала:

— Я беременна.

Бронислав откинул чайную ложку, которую крутил в руках как нож, между пальцами.

— От кого? — вопрос глупый, если пришла к нему — значит, от него, но что сказал, то сказал. И замолчал, разглядываю Ирину, как будто видел первый раз.

— От тебя, от него по сроку не сходится.

Это «по сроку не сходится» сказало многое, Бронислав скрипнул зубами и посмотрел ещё раз на подругу.

— И что ты хочешь от меня?

— Я обо всём договорилась, — выпалила Ира. — Только деньги нужны, а у меня нет.

— О чём ты договорилась? — он искренне не понимал.

— Об аборте, — почти по слогам проговорила, как умственно отсталому.

— Ир, ты обалдела? — не похожа на сумасшедшую…

— Глупости, — сжала губы, — я не хочу сейчас ребёнка, понимаешь, не хочу и не могу. Я в институт собираюсь, мне ребёнок не нужен.

— Да, — согласился Бронислав, — не нужен… А если детей потом не будет? Подумай, Ир, найдёшь нормально мужчину, а детей ему родить не сможешь, — себя, как потенциального мужчину Ирины, он не рассматривал.

— А с ребёнком, выходит, найду нормального? — всплеснула руками. — Не хочу я никакого мужчину, нормального или ненормального. Мне нужен институт, а больше я ничего не хочу.

— Остынь, — он надавил на плечи Иры, пользуясь ей, как подставкой, чтобы встать и совладать с онемевшими ногами.

С одной стороны Ира была права, а с другой — нет. Что-то было неверное в её суждениях, отталкивало.

— А Богдан что говорит? — уставился на девушку, она перекинула косу с груди за спину нервным движением.

— Ничего, он не знает, и какая разница…

— Как это, какая разница, у вас не любовь разве?

— С кем? — Ира засмеялась. — С этим шалапутным? Сдался он мне! У Люды с ним любовь, а я так… — взмахнула рукой. — Он подлый, — она посмотрела серьёзный, — не хочу иметь с ним ничего общего.

— До этого хотела, — кривая ухмылка перекосила лицо Бронислава.

— Ошиблась… — отвела глаза, — я ошиблась! Сейчас это неважно, мне просто нужны деньги на аборт, — она закрыла глаза, губы дрожали, готовые сорваться в плаче.

Бронислав выругался, как порой слышал от своего отца, и в завершении сказал.

— Я найду, завтра, куда приносить?

— В городскую больницу сразу можешь? К восьми утра, я там буду ждать.

— Хорошо.

Спал Бронислав из рук вон плохо, ворочался с боку на бок, ему бы радоваться, а он нервничал, ощущал вину за что-то, хотел остановить Иру, хотя смысла в этом не было никакого. К ребёнку ни он, ни сама будущая мать готовы не были. Вспомнились слова, которые когда-то сам же говорил Богдану: «Всё равно залетит». Зелетела…

К семи часам уже околачивался у дверей городской больницы, провожая глазами редких прохожих, хмурых, полусонных.

— Ир, давай, передумаешь? — всё-таки решился задать вопрос. — Поженимся…

— Не выдумывай, — она опустила глаза, прятала. — Я виновата, мне и отвечать, а ты прости меня.

— Глупости, — он передал деньги, вложив в горячую ладонь, и отвернулся.

Вот так и заканчиваются сказки о любви — у стен больницы, с деньгами на аборт.

— Я подожду здесь, — он вздохнул и подпёр стену спиной, — после обеда выйдешь?

— Да, — прошептала, — если всё нормально будет… — глаза Иры распахнулись, она вздрогнула и побледнела, глядя за спину Бронислава.

Он быстро обернулся, понадобилось пара секунд, чтобы понять, кто стоит за его спиной и в упор, сцепив руки в замок, смотрит на Ирину. Отец Ирины был немолод, старше лет на десять отца Бронислава, его лицо мелькало в сводках и газетах, пару раз показывали по телевизору — всегда сосредоточенный, как на плакате, он олицетворял веру в победу коммунизма.

— Развернулась и в машину, быстро, — гаркнул он на весь пустынный холл, казалось, эхо отпрыгнуло от стен и ударило прямо в голову Бронислава. — А ты, — ткнул в парня кривоватым указательным пальцем, — за всё мне ответишь.

— Папа! — Ира возмущённо смотрела на отца. — Я взрослая!

— Взрослая? Шалава ты, а не взрослая! Дрянь, ишь, что удумала, — он шипел, выплёвывая слова. — Ославить меня хочешь на весь город, а потом и область? Нагуляла, замуж пойдёшь, как миленькая.

— Я не хочу замуж! — сложила руки замком, стало ясно, что она дочь своего отца.

— Тебя никто не спрашивает. Когда койки мужиков отирала — хотела, и сейчас захочешь, — дёрнул на себя и поволок в служебную машину, где ждал безучастный ко всему водитель. — Заткнись и иди спокойно, мне сцены не нужны, — губы у Иры побелели, было видно, что ей больно от захвата родителя. — Если дёрнешься, пожалеешь, а ты, — он обратился к Брониславу, — пшёл отсюда, щенок.

У машины топтался Богдан, Бронислав уставился на него, как баран на новые ворота.

Богдан прыгал вокруг первого секретаря обкома, как щенок вокруг кормящей суки, протянул руку Ире, она отбросила её и попыталась отскочить в сторону, отец завёл ей руки за спину и стал заталкивать в салон авто.

— Иришечка, — лепетал Богдан, — вот зачем ты так, я люблю тебя, а ты «аборт-аборт», я же говорил, что папа твой расстроится.

— Заткнись, — раскатисто крикнул на суетящегося парня первый секретарь обкома. — Паспорт с собой? Поехали.

Ирина завизжала, будто её режут, вокруг собирались люди, глазели, отец краснел, как паровоз, дочь упиралась, издавая нечеловеческие крики, а Богдан суетился, как лакей перед господином.

Сейчас не феодализм, в конце концов, думал Бронислав, нельзя заставить вступить человека в брак, вот так, против воли. И заставить родить тоже невозможно. Женщине решать — рожать ей или нет. Замуж идти или нет…

Видимо отцу, лебезящему Богдану и безучастному водителю не сообщили о том, какой век и строй на улице.

— Хватит, — Бронислав вскипел, он схватил Ирину и повернулся прямо к первому секретарю. — Вы не можете её заставить.

— Могу, — взревел отец, — могу и стану! Нагуляла, шалава, хорошо хоть, нашлась честная девчонка, сообщила, да добрый человек готов грех прикрыть, — указал глазами на Богдана, кивком показывая, что не останется в долгу перед «добрым человеком».

— Вообще-то — это мой ребёнок, — спокойно, даже излишне спокойно проговорил Бронислав. — И если уж жениться, то мне.

— Не твой, — подскочил Богдан, — не твой, её половина общаги соседнего технаря таскала, никто не знает, чей он, а я буду любить, как родного.

— Кто последний, тот и папа, слышал такое? Так что, заткнись, был твой — стал мой. Куда ехать? — уставился на первого секретаря обкома. — Папаша.

— В ЗАГС, — толкнул ещё раз дочь к машине, она держалась мёртвой хваткой за Бронислава.

— Отлично, поехали, — Бронислав потянул Ирину в салон, усаживая на заднее сидение.

— Я не хочу замуж и ребёнка не хочу, — выплакивала Ира своё отчаяние Брониславу, как будто он был рад сложившимся обстоятельствам или виновен в них.

Хотя… был, конечно, в россказни, что Ирину «половина общаги таскали», он не верил, глупости это.

А Богдан… Богдан умел запудрить мозги девчонкам, не сложись всё так, Бронислав и зла бы не держал на бывшего приятеля. Расстались и расстались с Ириной, а теперь, выходит, он женится.

День бракосочетания назначили через две недели, в обход очереди. Прямо в кабинет заведующей ЗАГСа ворвалась взволнованная мать Ирины и потребовала «дать время на подготовку».

Всё это походило на юмористический фельетон про чужую, заграничную жизнь, из историй капиталистов, но было правдой. Неприглядной и гадкой.

И как бы ни хотел Бронислав сойти с этого поезда, куда он запрыгнул, казалось, по ошибке, видя ревущую Иру, он не мог этого сделать. Ведь это его ребёнок и его девушка, и он всё равно собирался жениться на ней — уговаривал себя, и уговорил.

Ирину увезли сразу после подачи заявления домой, «всё устроить» взялась мать Ирины — Галина, деятельная женщина с командным голосом. Она заезжала каждый день к будущим родственникам, каким-то образом нашла общий язык с родителями Бронислава, особенно с Антониной, а накануне свадьбы «достала» путёвку в санаторий, со словами: «К рождению внука чтобы как новая была, Тонечка».

На свадьбе Ирина плакала, что прошли все сроки, и ей теперь точно придётся рожать, она оплакивала свою мечту поступить в институт, уткнувшись в плечо молодого мужа, отрываясь только для поцелуя во время пьяного «горько».

Народу было много, начальство, руководство, к концу дня у молодой семьи оказался коттедж на два хозяина, четырёхкомнатный, в новом районе на окраине города, а разбушевавшийся краснолицый тесть царским жестом бросил на стол молодым ключи от машины.

Где-то в углу на всё происходящее смотрел Богдан, лицо его было перекошено от злости, обиды на судьбу и друга. Ему казалось, он всё рассчитал, придумал, Ира не смогла бы противостоять напору отца, на месте жениха был бы он…

Бронислав несколько раз сталкивался взглядом с Богданом и испытывал желание оправдать присказку про свадьбу и драку, хотелось очередной раз разбить лицо этой мрази, но Ира шептала в ухо, чтобы оставил его, уже ничего не изменишь, и тут же начинала реветь, как на похоронах.

Покачивающейся походкой, Бронислав вышел на крыльцо ресторана и отошёл в сторону, за угол, закурил, смотря в чёрное небо. Вот он и женатый человек.

Рядом виднелась маленькая женская фигурка, в пальто не по погоде, она подпирала стену и прятала лицо в ладонях.

Люда. Он видел её с Богданом. Несколько раз останавливал взгляд, разглядывая красивое лицо и румянец от рюмки алкоголя. Она мало ела, почти не пила, жалась к Богдану, тот демонстративно отставлял стул, а потом и вовсе, во всеобщей сутолоке после официального протокола, пересел.

Бронислав уже знал, кто была та «честная девчонка», что сообщила родителям Иры о положении дочери. Пытался подавить свою злость, но тщетно. Он злился на то, что она доложила, злился на то, что она с Богданом, на то, что спит с ним. На то, что он целует её губы, обнимает, раздевает, слышит её стоны. На то, что вообще кто-то посмел прикоснуться к ней. Такой маленькой, глупой, упрямой. На то, что она позволила, а теперь ревёт тут, на морозе, за углом ресторана.

— По ком слёзы льёшь? — он остановился напротив, поймав её в ловушку между водопроводной трубой, своим телом и рукой.

Она молчала, смотря своими льдистыми глазами, полными слёз.

— Всё спросить тебя хотел, ты зачем её родителям побежала докладывать, для истории интересно.

Она вжалась в стену, вздрагивая и открывая рот в немом крике, словно он сейчас ударит. Бронислав отошёл на пол-шага, но путь к отходу не открыл, она не смогла бы выйти, не отодвинув его руки, а ей бы это не удалось.

— Я Богдана понимаю, правда, понимаю, но тебе-то это зачем? Женился бы он на Ирке, ты бы с чем осталась?

Люда вздрогнула, глаза снова наполнились слезами, которые покатились по щекам.

— Зло должно быть наказано, — проговорила тихо и не отвела взгляда от удивлённых глаз Бронислава.

— Зло? Ты о чём это?

— Ты бросил Ирину, я знаю, узнал, что она беременная, и заставлял сделать аборт, она не хотела, просила тебя, а ты… ты…

— Блядь, — вырвалось у Бронислава, — это твоя версия или Иры? Или, может, дружка твоего?

— Это правда! Ира сказала мне, что беременна, и что вы поругались, сказала, что будет делать аборт, даже со старшей медицинской сестрой договорилась, я ей говорила, что так нельзя, что ты должен нести ответственность. Должен быть наказан! Она не слушала, только смеялась и иногда плакала. У тебя другая девушка, ты и не собирался никогда жениться на Ире, ты просто так с ней, потому что другую бережёшь и на ней женишься, а Иру ты использовал, а так нельзя!

— И кто же тебе рассказал это? Хотя и так понятно, кто!

— Богдан мне сказал, он узнал, когда Ира на аборт собралась, и рассказал всё, сказал, что надо остановить, что она всю жизнь жалеть будет, что на ней никто не жениться, на такой.

— Какой «такой»?

— Такой! Порченной.

— А на тебе «такой» кто женится? — вспылил Бронислав. — Ты вообще ничего не соображаешь, что ли? Он сам на Ирке хотел жениться, коттедж, машину, свадьбу в ресторане хотел. О себе ты не думала?

— Зло должно быть наказано!

— Наказала? Добро победило, настала вселенская справедливость, а ревёшь ты от счастья, выходит, — он нависал сверху и еле сдерживал злость, которая клокотала в нём, разрывала его на части, душила.

Почему он не может просто ударить её, со всей силы, до крови, ударить так, чтобы из хорошенькой головки вышибло все мысли. Чтобы отыграть всё назад, всё, чтобы не знакомиться с Ириной, никогда в жизни, не сидеть на собственной свадьбе, как истукан на жертвенном алтаре, смотря на пьяные рожи гостей, улыбаться им, вытирать слёзы невесте.

Никогда не видеть, не встречать, не вспоминать, не представлять, как это — целовать девушку, смотря на которую, хочется одновременно раздеть её, наслаждаясь собственным бесстыдством, и укрыть одеялом, оградив от всего мира. Целовать её светлые волосы и заплаканные глаза, целовать прокусанные губы, целовать шею, не укутанную шарфом…

И он поцеловал.

Полшага навстречу.

Сграбастал в объятья, приподнял вдоль своего тела, игнорируя удары по спине и плечам, и целовал. Долго, настолько долго, что закончилось дыхание, а останавливаться страшно, невозможно, лучше умереть от нехватки кислорода, чем от нехватки её губ. Дёрнул за светлые волосы, быстро вдыхая и выдыхая, давая ей перевести дух, и снова вышибающий почву из-под ног поцелуй, ледяные пальцы на коже головы, пальцы, дёргающие волосы, пальцы на шее, царапающие.

Чёрный вход ресторана оказался открытым, какая-то подсобка с тусклой лампочкой Ильича, стол, сетка с капустой в ногах, тёплые колготки, валяющиеся где-то, судорожно расстёгнутый ремень… и громкий шёпот, отчаянный.

О том, какая же она глупая, что надо было просто подождать, они бы разобрались сами, между собой, и Бронислав смог бы быть с Людой, смог, обязательно.

Что любит её, так любит, что дышать тошно, видеть невозможно, думать страшно, представлять невыносимо.

Теперь поздно, теперь он женат, теперь у него будет ребёнок, ещё и ребёнок…

Вколачивал «люблю» каждым толчком, каждым вздохом, каждым всхлипом, вколачивал своё отчаяние, свою любовь, безнадёжность…