Глава 12

После демонстрации у ворот негласный договор между Элис и графом обрёл новую, хрупкую основу. Он перестал прятать свою язвительность за высокомерием, она перестала бояться задавать вопросы, пусть и не вслух. Их общение стало молчаливым, но интенсивным. Он оставлял на её пути книги: трактаты по архитектуре (поместье Вальдграф, чертежи 1698 г.), мемуары путешественников (описание Италии, Греции, мест, которые он никогда не увидит), даже научные работы о природе света и тени. Она отвечала действиями: супы становились сложнее, в доме появлялись букетики первых подснежников (сорванных у самого порога, в пределах границ), а в самых мрачных углах залов она ставила зажжённые свечи в подсвечниках, чтобы отогнать тьму.

Но в душе Элис бушевал шторм. Увиденное у ворот не просто испугало её — оно зажгло в ней огонь праведного гнева. Это была несправедливость такого масштаба, что с ней нельзя было смириться. Она не могла принять, что человек обречён на такое существование. И если граф смирился, она — нет.

Она поняла, что нужны не просто симпатия и булочки. Нужны знания. Нужно понять природу клетки, чтобы найти в ней слабое место. И она знала, где искать — в сердце дома, в его памяти, записанной чернилами на пергаменте. В библиотеке.

Она начала систематически. В свободное время (а его, благодаря её растущей эффективности, становилось чуть больше) она приходила в библиотеку. Сначала она просто наводила порядок, протирая полки, аккуратно перекладывая фолианты, стараясь не поднимать пыль. Она изучала систему, которую уловила: история, география, философия, естественные науки, а в самом дальнем, тёмном углу — книги, переплетённые в тёмную кожу, без названий на корешках. Это и было её целью.

Она работала с фанатизмом детектива, расследующего вековое преступление. Она искала упоминания о фон Лерах, о странностях, о местных легендах. Книги были написаны на латыни, старофранцузском, немецком. Её познания в языках ограничивались школьным французским и обрывками латыни из церковных служб, но она научилась угадывать смысл по знакомым словам, по именам, по повторяющимся символам.

Граф, казалось, знал, что она делает. Иногда он заходил в библиотеку, когда она сидела за большим столом, окружённая стопками книг, и просто стоял в дверях, наблюдая. Он не препятствовал. Он не помогал. Он просто был. Как будто давая ей понять: «Ищи. Посмотрим, что ты найдёшь, и как ты это переваришь».

Людвиг приносил ей чай (настоящий, с травами) и сухари, но в его глазах читалось глубокое беспокойство. Он, хранитель баланса, чувствовал, что кто-то копается в фундаменте.

Первые находки были обрывочными. В хозяйственных книгах поместья за 1703 год она нашла запись о выплате «знающей женщине из леса» крупной суммы за «услуги». В следующей записи та же сумма была вычеркнута, а на полях стояла пометка: «Не возымело действия. Деньги не возвращены». В книге местных хроник за тот же период упоминалась «великая буря, повалившая вековые дубы у поместья Вальдграф, будто сама природа гневалась». А в личном дневнике какого-то управляющего (она нашла его в ящике стола) была сделана запись, наполовину зачёркнутая, но читаемая: «Молодой граф вновь отказал… её имя не произносят… говорят, она поклялась…»

Имя. Она искала имя. И нашла его не в официальных хрониках, а в тоненькой, потрёпанной книжице, засунутой между толстыми томами по юриспруденции. Это был сборник местных преданий и «сказов старой няни», записанный чьей-то рукой. Язык был простым, почти простонародным.

И там, на странице, испещрённой пятнами от времени и, возможно, слёз, была история.

«О Графе-Тени и Лесной Знахарке».

Элис, сердце её колотясь, прочла. История была изложена в сказочной, приукрашенной форме, но костяк был ясен.

Жил молодой граф, красивый, гордый, умный. И была в близлежащем лесу знахарка, или ведьма, как её называли некоторые. Звали её Элоиза. Она не была злой; она лечила травами, помогала роженицам, знала языки зверей и шёпот деревьев. И она влюбилась в графа. Неизвестно, встречались ли они, или она лишь видела его издалека, но любовь её была глубокой и безответной. Граф же, занятый своими делами и, вероятно, считавший её недостойной, отверг её. Публично, жестоко, как это делают гордецы.

И тогда, сказывают, горе её превратилось в яд, а любовь — в проклятие. Она пришла к воротам поместья в ночь полнолуния и произнесла слова, которые автор записал так:

«Будешь пленником своих стен, гордец, пока живая душа не полюбит тень, что ты стал. Будешь владеть землёй, но не сможешь ступить за её предел. Будешь видеть солнце, но не будешь отбрасывать от него тени. И время для тебя станет тягучим, как смола, но не коснётся тебя, пока не сбудется условие. Такова цена за разбитое сердце, что знало больше, чем твоя спесь.»

Далее в сказке говорилось, что граф сначала смеялся, но наутро не смог переступить порог своего дома. А тень его с той поры пропала. И с тех пор он живёт в своём поместье, «как призрак в каменной раковине», а ведьма Элоиза исчезла в лесах, и могилы её никто не нашёл.

Элис оторвалась от страницы, её пальцы дрожали. Вот оно. Прямо здесь, в этой наивной сказке, была вся правда. Вся ужасающая правда.

«Пленником своих стен». «Не сможешь ступить за её предел». «Не будешь отбрасывать… тени». Всё совпадало. До последней чёрточки.

И условие. Условие спасения.

«…пока живая душа не полюбит тень, что ты стал».

Она перечитала эту фразу снова и снова. «Тень, что ты стал». Это было не просто про отсутствие тени. Это было про него самого. Он стал тенью. Тенью человека. Призраком в собственном доме. И его нужно было полюбить. Не графа. Не Адриана. А тень, в которую он превратился. Полюбить его язвительность, его отчаяние, его запертую боль, его физическую неполноценность. Полюбить его проклятие.

Это было чудовищно. И гениально. И безнадёжно.

Кто может полюбить тень?

Сидевшая в ней детектив тут же начала сопоставлять. «Ведьма Элоиза». Возможно, потомки её или её памяти всё ещё были в округе. Может, тот самый барон-сосед, о котором упоминал портрет? Возможно.

«Пленником своих стен». Но что было с Западным крылом? Если он не мог выйти за стены, почему одно крыло было заперто особо? Там была «Особая Тоска». Могла ли Тоска быть связана с ведьмой? Или… с кем-то ещё? С сестрой? Элис вспомнила рецепты в книге, пометки об Элизе. Сестра, которую он любил, умерла до проклятия? Или… стала его частью? Запертой частью?

Она вспомнила вибрацию за той дверью. Печаль, которая была почти осязаемой. Что, если «тень, что ты стал» включала в себя не только его, но и всё его горе, всю его потерю, материализованную и запертую в Западном крыле? Чтобы он мог хоть как-то функционировать?

Голова шла кругом. Но теперь у неё был ключ. Неполный, ржавый, но ключ.

Она осторожно вернула книгу на место, спрятав её за другими томами. Она не хотела, чтобы граф знал, что она нашла именно это. Не сейчас. Ей нужно было обдумать.

Вечером она принесла ужин в кабинет. Граф сидел за своим столом, но не работал. Он просто сидел, уставившись на темнеющее за окном небо. Она поставила поднос — сегодня это был тушёный кролик с кореньями (Людвиг, видимо, смирившись, начал поставлять более качественные припасы) и кусок тёмного хлеба.

— Вы нашли то, что искали? — спросил он вдруг, не глядя на неё. Его голос был усталым, но не враждебным.

Элис замерла. Она не ожидала прямого вопроса.

— Я… нашла кое-что, — осторожно призналась она.

— И это кое-что… испугало вас? Разочаровало? Заставило пожалеть, что вы вообще начали это расследование?

Она подошла ближе к столу.

— Нет, — сказала она честно. — Это не испугало. Это разозлило. За вас.

Он медленно повернул к ней голову. Его янтарные глаза в сумерках казались тёмными, почти чёрными.

— Злость — бесполезная трата энергии. Особенно здесь.

— Может быть, — сказала Элис. — Но иногда это единственное, что остаётся. Когда сталкиваешься с чудовищной несправедливостью.

Он смотрел на неё долго, будто пытаясь прочитать на её лице, сколько она на самом деле узнала.

— Элоиза, — произнёс он наконец, и имя прозвучало в тишине кабинета как похоронный звон. — Вы нашли её имя.

Элис кивнула.

— В сказке.

Он коротко, беззвучно рассмеялся.

— Да. В сказке. Удобно, не правда ли? Обернуть реальную боль в фольклор, в поучительную историю для нянькиных внуков. «Не отвергай ведьму, а то останешься без тени». Мораль ясна.

— Это не просто сказка, — тихо сказала Элис.

— Нет, — согласился он. — Это не сказка. Это приговор. С чётко прописанными условиями казни. И вы теперь их знаете.

Он сказал это не как обвинение, а как констатацию. И в его голосе не было надежды. Была лишь горечь человека, который давно изучил свой приговор и не верит в помилование.

— «…пока живая душа не полюбит тень, что ты стал», — прошептала Элис, цитируя текст.

Граф вздрогнул, как от удара. Он закрыл глаза.

— Да. Именно. Поэтично, не правда ли? Великолепная формулировка. Безвыходная. Кто полюбит тень? Тень не любит. Тень существует. И ждёт, когда солнце сядет, чтобы раствориться окончательно.

— Это несправедливо, — снова сказала Элис, и её голос дрогнул.

— Мир несправедлив, мисс Хоторн, — он открыл глаза, и в них была та самая, знакомая ей теперь, тень — тень отчаяния, ставшая его сутью. — Это первое, что понимаешь, когда живёшь достаточно долго. Теперь вы знаете. И что вы будете делать с этим знанием? Бежать? Как все?

Она посмотрела на него — на этого человека, который стал тенью, на этого пленника, который охранял свою тюрьму лучше любого надзирателя. И она поняла, что не может ответить. Не сейчас. Потому что ответ был слишком огромен, слишком страшен и слишком… личен.

— Я принесла ужин, — сказала она вместо ответа. — Кролик. Его нужно есть горячим.

И она вышла, оставив его одного с приговором, который она только что озвучила, и с ужином, который, возможно, был единственным тёплым и реальным, что у него сейчас было.

Она шла по коридору, и слова звенели у неё в голове. «Полюбит тень, что ты стал».

Она ещё не знала, что такое любовь. Но она знала, что такое упрямая привязанность. И сострадание. И ярость за него. И желание видеть, как он играет на рояле не от боли, а от радости. Видеть, как он выходит за ворота. Видеть его тень, лежащую на траве рядом с её.

Это было начало. Маленькое, дрожащее, но начало. И оно пугало её больше, чем любая книга о ведьмах.