Глава 14

Идея родилась, как часто бывает, из простой находки и сгустившейся атмосферы. После прогулки к ручью воздух в Вальдграфе стал менее густым, но более напряжённым. Элис чувствовала, как невысказанное между ними вибрирует, словно та самая лопнувшая струна, и нужен был какой-то выход, какой-то поступок, который не был бы о прошлом или проклятии, а о настоящем. О той самой «невыносимой земности», которую он в ней признал.

И подвал предоставил возможность. Людвиг попросил её спуститься туда за старыми банками для консервации (он, кажется, втайне задумал сделать запас варенья из прошлогодней смородины). Подвал Вальдграфа был царством паутины, тлена и забытых вещей. Воздух там был ледяным и пах сыростью, плесенью и чем-то сладковатым — возможно, старой бочкой с вином, давно превратившимся в уксус.

И среди этого запустения она увидела их. Большие, окованные железом сундуки, стоявшие в дальнем углу под грубым холщовым пологом. Любопытство пересилило холод. Она откинула ткань и открыла один из сундуков. Запах лаванды и камфоры ударил ей в нос — сохранности здесь способствовали. А внутри лежали сокровища.

Платья. Не просто старые, а исторические. Бархат, шёлк, тафта, кружева. Цвета, потускневшие от времени, но всё ещё говорящие о былой роскоши: глубокий бордовый, небесно-голубой, золотисто-охристый. Она осторожно достала одно — пышное платье цвета слоновой кости с мелкой вышивкой и шнуровкой на спине. Оно было тяжёлым, пахло историей и пылью. Ещё в одном сундуке нашлись мужские камзолы, жилеты и… фраки. Настоящие, из тонкого сукна, с атласными лацканами.

В её голове, как вспышка, родился план. Безумный, дерзкий, абсолютно «невыносимо земной». Устроить ужин. Не просто ужин. Вечер. В бальном зале, который она отвоевала у паутины. При свечах. В этих платьях. Заставить время сделать шаг назад, всего на пару часов. Не для того, чтобы забыть о проклятии, а чтобы… доказать, что даже в его тени можно создать островок света.

Она начала действовать с энергией полководца, готовящего переворот. Платье она отнесла в свою комнату и осторожно протёрла влажной тканью, стараясь не повредить ткань. Оно оказалось ей почти впору, требовалась лишь небольшая подгонка по талии. Она нашла в другом сундуке корсет (с этим пришлось помучиться, затягивая шнуровку перед зеркалом самой) и пару туфель на каблуке, немного тесных, но сносных.

Потом она отправилась на кухню, где застала Людвига за чисткой серебряных подсвечников (откуда он их взял — было загадкой).

— Людвиг, — объявила она, стараясь говорить как можно более уверенно, — сегодня вечером будет особое мероприятие.

Он поднял на неё ледяной взгляд.

— Мероприятие. В Вальдграфе. Какое, если не секрет? Нашествие мышей, устроившее бал? Или поминки по последней искре здравого смысла?

— Ужин, — сказала Элис, игнорируя сарказм. — В бальном зале. При свечах. Я приготовлю. И вам нужен фрак.

Людвиг уронил подсвечник. К счастью, на мягкую тряпку.

— Вы… вы сошли с ума. Мастер никогда…

— Мастер будет присутствовать, — перебила она. — И тоже во фраке. Я уже подобрала.

Она видела, как в его глазах мелькают паника, сопротивление, а затем… слабый, едва уловимый проблеск чего-то, что могло быть азартом. Или безумием.

— Это невозможно. Абсолютно, категорически…

— Вы же сами говорили, что в доме нужно поддерживать баланс, — парировала Элис, используя его же оружие. — Баланс между тоской и… жизнью. Сейчас перевес явно на стороне тоски. Я просто вношу коррективы. Или вы хотите, чтобы мастер окончательно превратился в одного из портретов?

Этот аргумент, видимо, попал в цель. Людвиг побледнел и молча взял подсвечник снова.

— Вам понадобится помощь, — процедил он сквозь зубы. — С сервировкой. Со светом. И… с гардеробом мастера. Убедить его — ваша задача. Я же займусь самоубийством позже, когда всё закончится.

Уговорить графа оказалось проще и сложнее, чем она ожидала. Она застала его в библиотеке, где он, по своему обыкновению, смотрел в окно. Она не стала ходить вокруг да около.

— Сегодня вечером в бальном зале будет ужин, — сказала она, входя без стука. — В семь. При свечах. Людвиг уже готовит. И вам нужно надеть это.

Она положила на стол рядом с ним аккуратно отглаженный фрак и свежую, накрахмаленную сорочку, которые она, с помощью Людвига, извлекла из сундука и привела в относительный порядок.

Адриан медленно повернул голову. Он посмотрел на одежду, потом на неё. Его лицо было невыразительным.

— Вы окончательно потеряли рассудок, мисс Хоторн. Или решили устроить пародию на то, чего здесь никогда больше не будет?

— Я решила устроить ужин, — упрямо повторила она. — Просто ужин. Без пародий. Без намёков. Просто еда, свет и… нормальность. Всего на один вечер.

— Нормальность, — он произнёс это слово так, будто пробовал на вкус яд. — Здесь её нет. И не будет.

— Значит, мы её создадим, — сказала Элис. — Мы уже начали. С булочками. С прогулками. С разговорами. Почему бы не сделать следующий шаг? Хотя бы для того, чтобы доказать, что мы ещё можем его сделать.

Он долго молчал, его взгляд блуждал от фрака к её решительному лицу, к окну, за которым сгущались сумерки.

— Вы невыносимы, — сказал он наконец, но в его голосе не было гнева. Была усталая капитуляция. — Вы заставляете меня делать вещи, которые я давно перестал считать возможными.

— Это хорошо, — выдохнула она, понимая, что он согласился. — Значит, вы ещё не совсем окаменели.

Он фыркнул, но это был почти смех.

— В семь, говорите? Я буду там. Но предупреждаю: если Людвиг подаст суп холодным, или свечи начнут коптить, или… или что-нибудь ещё пойдёт не так, я буду иметь полное право встать и уйти. В свою тень. Куда-нибудь.

— Справедливо, — кивнула Элис и, прежде чем он передумал, выскользнула из комнаты.

В семь часов бальный зал Вальдграфа переживал своё второе рождение. Элис, с помощью Людвига (который ворчал, но действовал с военной точностью), расставила несколько маленьких столиков у одной из стен, накрыв их не белыми (их не было), а тёмно-бордовыми скатертями, найденными всё в тех же сундуках. На каждом столике горели свечи в тех самых серебряных подсвечниках, отполированных до зеркального блеска.

В центре зала, на огромном столе, стоял ужин: не изысканный, но приготовленный с душой. Тушёная дичь с кореньями (Людвиг, оказывается, был неплохим охотником), печёный картофель, хлеб, и, как апофеоз, яблочный штрудель по рецепту из той самой книги. Воздух пах едой, воском и… надеждой.

Сама Элис в платье цвета слоновой коси, с волосами, уложенными в простую, но элегантную причёску (помог Людвиг, к её удивлению, оказавшийся знатоком дамских укладок XVIII века), выглядела как призрак из прошлого, но призрак живой, с горящими щеками и глазами.

Людвиг, во фраке, который сидел на нём, как на вешалке, но всё же придавал ему вид настоящего дворецкого из великой эпохи, стоял у двери с невозмутимым видом человека, собирающегося принять яд.

И вот вошёл он.

Адриан фон Лер во фраке был… другим. Не просто одетым по-другому. Его осанка изменилась, стала более прямой, уверенной. Фрак подчёркивал ширину плеч и узость талии. Бледное лицо в обрамлении тёмного бархата воротника казалось благородной маской трагического героя из старинной пьесы. Он вошёл, окинул зал взглядом, и на его лице промелькнуло что-то неуловимое — шок, ностальгия, боль.

— Вы… проделали работу, — произнёс он наконец, и его голос слегка дрогнул.

— Мы старались, сэр, — ответил Людвиг с безупречным поклоном.

Ужин прошёл вначале в напряжённой, почти церемониальной тишине. Ели медленно. Граф пробовал каждое блюдо с тем же видом судьи, но на сей раз без сарказма. Он просто ел. И пил вино из хрустального бокала (Людвиг, оказывается, спустился в погреб и нашёл несколько бутылок, ещё пригодных для питья).

Постепенно лёд стал таять. Людвиг, выпив бокал, неохотно рассказал историю о том, как одна из прежних горничных приняла садовую статую за призрака и облила её кипятком. Граф фыркнул. Элис засмеялась. И вот уже они разговаривали — о нейтральных вещах: о музыке воды, о странностях сада, о книгах. Как будто они были просто людьми за ужином. Как будто не было между ними вековой стены проклятия.

Когда ужин подошёл к концу, а свечи догорели наполовину, в зале воцарилась тёплая, сонная тишина. И тогда Элис, движимая внезапным порывом, поднялась.

— Музыка, — сказала она. — Нужна музыка.

— Рояль… не в порядке, — тихо сказал Адриан, но в его глазах что-то вспыхнуло.

— Не обязательно рояль, — сказала Элис. Она подошла к старинному граммофону, который заметила в углу ещё во время уборки. Он был покрыт чехлом. Она сняла его. Машина выглядела исправной. Рядом в коробке лежали толстые, чёрные диски.

Людвиг, вздохнув, подошёл, завёл механизм, осторожно опустил иглу. Из раструба полились первые, скрипучие, но узнаваемые звуки вальса. Старинного, медленного, прекрасного.

Элис повернулась к графу. Сердце её колотилось где-то в горле.

— Сэр… вы не хотите…?

Он смотрел на неё через стол, через мерцание свечей. Его лицо было загадкой. Потом он медленно встал. Подошёл к ней. И поклонился. Точный, элегантный поклон кавалера другого века.

— Мисс Хоторн, могу ли я иметь эту честь?

Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Он взял её руку. Его пальцы были холодными, но твёрдыми. Он положил другую руку ей на талию — лёгкое, почти невесомое прикосновение. И они начали танцевать.

Он вёл безупречно. Плавно, уверенно, как будто вчера ещё танцевал на балах. Они кружились в центре пустого зала, под скрипучую музыку из граммофона, в круге света от свечей. Пыль поднималась под их ногами, но сейчас это было не важно. Важно было только движение, ритм, его рука на её талии, её рука в его руке.

Элис подняла на него глаза. Он смотрел не на неё, а куда-то поверх её головы, в прошлое, может быть. Но его лицо было не напряжённым, а… спокойным. Почти мирным. На мгновение исчезла привычная складка боли между бровями. Он просто танцевал.

Они сделали ещё один круг, и он вдруг тихо сказал:

— Вы правы. Это… почти нормально.

Это было всё. Но для неё это было больше любой поэзии.

Вальс закончился. Они замерли. Музыка сменилась шипением иглы по пустой дорожке. Он всё ещё держал её за руку. Его взгляд опустился на её лицо, и в его глазах она прочитала целую бурю: благодарность, боль, страх, и что-то ещё, чего она не могла назвать.

Потом он отпустил её руку, отступил на шаг и склонился в почтительном поклоне.

— Благодарю вас, мисс Хоторн. За вечер. За… иллюзию. Она была искусно выполнена.

И, не дав ей ответить, он развернулся и вышел из зала, его фрак растворился в темноте коридора.

Элис осталась стоять в центре зала, одна, если не считать Людвига, который молча смотрел на неё с таким выражением, будто видел призрак, и этот призрак только что станцевал вальс.

— Он… — начала Элис.

— Он позволил вам сделать это, — закончил за неё Людвиг. Его голос был тихим и полным какого-то странного уважения. — Он позволил вам натянуть на эту тюрьму покрывало нормальности. Хотя бы на час. Этого не было… очень, очень давно. Теперь, если позволите, я приберу. А вам советую отдохнуть. Иллюзии, как и проклятия, требуют большой энергии.

Элис кивнула и медленно пошла к выходу, всё ещё чувствуя на талии призрак его руки, а в ушах — скрип граммофона и его слова: «Почти нормально».

Это было мало. Но для Вальдграфа — целая революция. Она доказала, что можно танцевать даже в клетке. И что иногда узник, пусть на мгновение, может забыть о решётках и просто быть человеком, который танцует вальс с девушкой в старом платье. И в этом была надежда, страшная и прекрасная.