Глава 18

Дни после ссоры тянулись, как густой, холодный сироп. Элис и Адриан существовали в одном пространстве, но разделённые невидимой, хрупкой стеной из невысказанных извинений и обоюдной ранимости. Рисунок мыши, который она бережно хранила, был единственным мостиком. Она не знала, как его перейти.

На физическом уровне последствия не заставили себя ждать. Напряжение, сырость, которую не могли победить даже растопленные камины, и душевная усталость сделали своё дело. Сначала это было просто першение в горле и ломота в костях, на которые Элис не обратила внимания, продолжая работу. Но к вечеру третьего дня после ссоры её бросило в жар, а кашель стал глухим и мучительным. Она пыталась скрыть это, но когда Людвиг принёс ужин, он взглянул на её раскрасневшееся лицо и мутные глаза и без слов унёс поднос обратно, вернувшись через полчаса с кружкой какого-то горького, дымного чая.

— В постель, — приказал он, и в его голосе была сталь. — Сейчас же. Или я позову мастера, и он прикажет вам силой. А он сейчас в таком настроении, что может приказать привязать вас к кровати, лишь бы вы не разнесли заразу по всему дому.

Сил спорить у Элис не было. Она покорно поплелась в свою комнату, дрожа от озноба, и свалилась на кровать, не раздеваясь. Мир поплыл, закружился. Жар нарастал, и в бреду ей мерещились обрывки: крики у ворот, лицо графа, искажённое болью, запах корицы, смешанный с запахом лекарств, и далёкий, печальный звук лопнувшей струны.

Она не знала, сколько прошло времени, когда проснулась от приступа кашля, который сотрясал всё её тело. В комнате было темно, но горела свеча. И в кресле у её кровати, неестественно прямой и бледный в полумраке, сидел он.

Адриан. Не в халате, а в том самом сюртуке, будто собрался куда-то, но так и остался. В руках у него была книга, но он не читал. Он просто смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный, животный ужас.

Услышав её кашель, он вздрогнул, словно его ударили.

— Воды, — прошептала Элис, её голос был хриплым и чужим.

Он вскочил, опрокинув кресло, схватил кувшин и налил воды в стакан. Его руки дрожали так, что вода расплёскивалась. Он поднёс стакан к её губам, поддерживая её голову. Вода была прохладной и невероятно вкусной.

— Людвиг… — начала она.

— Людвиг спит. Или делает вид. Неважно, — отрезал он, его голос был резким, но без привычной язвительности. В нём была паника. — Вы… вы горите.

— Это пройдёт, — пробормотала она, снова закрывая глаза.

— Нет, не пройдёт! — его шёпот был почти криком. — Здесь ничего не «проходит»! Здесь всё застревает, гниёт, остаётся! Вы не можете… — он запнулся, сглотнув. — Вы не можете заболеть. Здесь.

Последние два слова прозвучали как признание в беспомощности. Он, вечный пленник, столкнулся с чем-то, что было вне его контроля, вне его проклятия. Со смертной, хрупкой человеческой болезнью.

Он сел обратно на краешек стула, который поставил, и взял книгу. Открыл наугад.

— Я буду читать, — объявил он, как будто это была военная стратегия. — Чтобы… чтобы не слышать ваш кашель. Он раздражает. И чтобы вы не бредили ерундой. Итак…

Он начал читать. Это был сухой, научный трактат о миграции птиц. Он читал монотонно, быстро, иногда запинаясь на латинских названиях. Но он читал. И его голос, обычно такой язвительный или ледяной, сейчас был просто… присутствующим. Якорем в море жара и бреда. Элис то проваливалась в забытьё, то просыпалась от нового приступа кашля, и каждый раз его голос тут же возобновлялся, как будто он не прекращал читать всё это время.

Под утро, когда жар немного спал, а она впала в тревожный, но уже не бредовый сон, он исчез. Она открыла глаза на звук осторожно закрывающейся двери.

Через час дверь снова открылась. Вошёл Людвиг с подносом, а за ним… Адриан. Он держал в руках миску, из которой валил пар. Он поставил её на тумбочку рядом с кроватью с таким видом, будто размещал бомбу.

— Это куриная похлёбка, — сказал он, не глядя на неё. — Людвиг утверждает, что она… полезна в таких случаях. Хотя я сильно сомневаюсь. Пахнет отчаянием и плохо очищенной курицей.

Людвиг, стоявший в дверях, покачал головой с выражением человека, наблюдающего за святотатством.

— Мастер лично… участвовал в приготовлении, — произнёс он, и в его голосе звучало нечто среднее между гордостью и ужасом.

Адриан поморщился.

— Я «участвовал» в том смысле, что помешивал, пока Людвиг пытался спасти хоть что-то съедобное от моих… кулинарных экспериментов. Ешьте. Или не ешьте. Мне всё равно. Но если вы умрёте от голода в дополнение к этой простуде, это будет чертовски нелепо.

Он повернулся и вышел, оставив её наедине с миской дымящейся жидкости. Похлёбка была… ужасной. Пересоленной, с плавающими в ней странными, полупрозрачными кусочками, которые могли быть и луком, и чем-то ещё. Но она была обжигающе горячей. И в ней было что-то такое, от чего по её щекам снова потекли слёзы — не от болезни, а от чего-то другого. Он, граф Адриан фон Лер, который не мог выйти за ворота и не имел тени, стоял у плиты и пытался сварить ей суп. Потому что он боялся, что она умрёт.

Она съела всё, до последней ложки.

Болезнь отступила не сразу. Несколько дней Элис провела в постели, слабая, но уже в сознании. Адриан больше не сидел у её кровати всю ночь, но каждый вечер, ровно в восемь, появлялся с книгой и читал вслух час. Теперь он выбирал что-то менее наукообразное — старые путевые заметки, иногда даже стихи. Он всё так же делал вид, что делает это для своего спокойствия, но его голос стал тише, а паузы, когда она кашляла, — длиннее.

Людвиг превратился в тирана-сиделки, принося чаи, бульоны и сухари, и безжалостно выгоняя её из постели, когда считал, что она уже достаточно окрепла, чтобы сидеть у камина в её комнате.

Выздоровление шло медленно, и главным лекарством была тишина — не враждебная, а какая-то новая, бережная. Они не говорили о ссоре. Не говорили ни о чём важном. Он спрашивал, не холодно ли ей, она благодарила за суп (он морщился в ответ). Это было перемирие, заключённое на полях болезни.

Наконец, в один из дней, когда слабость почти отпустила, а в комнате было особенно холодно (дрова, видимо, опять заканчивались), Элис, накинув платок, решила спуститься в библиотеку — там всегда топили. Она ещё слабо держалась на ногах, и спуск по лестнице дался с трудом.

Он сидел в своём кресле у камина, но не читал. Просто смотрел на огонь. Услышав её шаги, он не обернулся, но его плечи напряглись.

— Вам не следовало спускаться, — сказал он, не глядя. — Вы ещё шатаетесь, как новорождённый оленёнок. И выглядите ужасно.

— Спасибо, — сухо ответила Элис, опускаясь в кресло напротив. Тепло от огня было благословением. — Я уже достаточно пролежала.

— Да. Слишком достаточно, — пробормотал он. — Дом… притих.

Они сидели молча, слушая треск поленьев. Элис смотрела на его профиль, освещённый огнём. Он выглядел уставшим, но не так опустошённо, как после их ссоры.

— Спасибо, — сказала она снова, на этот раз тихо. — За чтение. И за… похлёбку.

Он поморщился, как от боли.

— Не стоит благодарности. Это было эгоистично. Я не мог вынести мысли, что ещё один человек… исчезнет здесь из-за чего-то столь банального, как лихорадка. После всего. Это было бы… нелепо.

— Всё равно спасибо.

Он вздохнул, долгим, усталым выдохом, и наконец повернулся к ней. Его янтарные глаза в отблесках пламени казались почти тёплыми.

— Вы знаете, — начал он медленно, подбирая слова, будто они были острыми осколками, — за эти триста лет я привык к определённому… звуковому фону. Скрип половиц. Шёпот портретов. Вой ветра. Даже к стонам этого дома. Это был мой саундтрек. А потом появились вы.

Он сделал паузу, глядя на неё так пристально, что у неё перехватило дыхание.

— Сначала это был просто шум. Назойливый, раздражающий. Скрип вашей швабры. Ваш смех в бальном зале. Ваше напевание на кухне. Ваши вопросы. Ваши… булочки, которые пахли жизнью, которой здесь не было. Вы были как сквозняк — неожиданный, холодный, нарушающий весь установленный порядок вещей. Невыносимый сквозняк.

Он замолчал, и в тишине было слышно только биение её сердца.

— А потом вы заболели, — продолжил он, и его голос стал ещё тише. — И этот сквозняк прекратился. И я обнаружил, что… привык к нему. Что старый саундтрек из скрипов и стонов стал невыносимо… пустым. Тихим. Мёртвым.

Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде не было ни сарказма, ни защиты. Была только голая, ужасающая правда.

— Вы стали самым мучительным сквозняком в этом доме, Элис Хоторн. Сквозняком, без которого теперь слишком тихо.

Он не сказал «простите». Не сказал «я был неправ». Он не сказал «я…». Он сказал это. И это было больше, чем любое признание в любви или раскаянии. Это было признание её существования как части его мира. Не как спасительницы, не как горничной, а как явления, которое изменило саму атмосферу его тюрьмы. Которое стало необходимым. Как воздух. Как боль от свежего воздуха для человека, долго сидевшего в душной комнате.

Элис сидела, не двигаясь, чувствуя, как эти слова проникают в неё, согревая сильнее любого камина. Слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз они были тихими и светлыми.

— Значит, — прошептала она, — я могу остаться? В качестве сквозняка?

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки — усталой, печальной, но настоящей.

— Похоже, вы уже встроились в систему. И, кажется, вывели из строя старую проводку. Так что да. Останьтесь. Пока… пока не надоест быть сквозняком. Или пока я не привыкну к тишине снова. На что, должен вас предупредить, у меня есть вечность.

Он встал, поправил поленья в камине кочергой и, не глядя на неё, произнёс:

— А теперь идите спать. Вы всё ещё выглядите, как призрак, который забыл, как быть призраком. И завтра… если будете в силах, можете попробовать испечь те самые булочки. Те, с корицей. Только… не говорите Людвигу, что я просил. Он начнёт строить теории.

И он вышел, оставив её одну у огня, с сердцем, полным такой странной, болезненной и прекрасной теплоты, что она, казалось, могла растопить лёд всего Вальдграфа. Он назвал её по имени. И признал, что она изменила звук его мира. Для человека, который продал свою тень и был прикован к камням, это было, возможно, самым большим признанием, на которое он был способен. И для Элис этого было более чем достаточно.