Глава 19

Признание «сквозняка» перевернуло всё с ног на голову, установив новый, более глубокий уровень их сосуществования. Теперь между ними не было ни вражды, ни игры в кошки-мышки, а какое-то тихое, обоюдное принятие странности их положения. Адриан больше не пытался отгородиться язвительностью. Элис больше не металась между попытками «спасти» и страхом переступить невидимую черту. Они стали… союзниками. Заключёнными в одной тюрьме, которые нашли способ делать время менее тягостным.

Булочки с корицей вернулись на стол графа, и он ел их теперь без комментариев, просто как должное. Иногда он оставлял на её подносе книгу, открытую на какой-нибудь особенно красивой иллюстрации или строчке поэзии. Она отвечала, находя в саду первые весенние цветы и ставя их в вазу в библиотеке — не для красоты, а как доказательство, что жизнь пробивается даже здесь.

Однажды он пришёл на кухню, когда она возилась с тестом. Не сказал ни слова, просто сел на табурет у двери и смотрел, как её руки месят тяжёлую массу. Тишина была не неловкой, а мирной. Потом он встал, взял со стола щепотку корицы, понюхал её и, кивнув, ушёл. Это был его способ сказать «спасибо».

Людвиг, наблюдавший за этой эволюцией, перестал вздыхать и стал смотреть на Элис с каким-то почтительным недоумением, будто она совершила невозможное — не разрушила баланс, а создала новый, более устойчивый.

Но под этой поверхностью мирного сосуществования клокотало напряжение иного рода. То самое, что он назвал «сквозняком» — притяжение. Оно росло с каждым днём, с каждым украдкой брошенным взглядом, с каждым случайным прикосновением рук, когда она передавала ему чашку. Это было страшнее любого проклятия, потому что было живым, настоящим и абсолютно запретным.

Местом кульминации стала оранжерея. Та самая, где барон столкнулся с мышиным войском, а теперь, с приходом весны, начала оживать. Сквозь разбитые стёкла пробивались лучи солнца, нагревая спёртый, влажный воздух. Элис пришла сюда, чтобы собрать остатки прошлогодних сухих трав для чая (Людвиг намекнул, что «мастеру может понадобиться что-то успокаивающее»).

Она была настолько поглощена сбором, что не услышала его шагов. Он стоял в проёме двери, залитый светом, который пробивался сквозь пыльные стёкла и делал его почти призрачным. Он смотрел на неё — на её склонившуюся над растениями фигуру, на солнечные зайчики, игравшие в её волосах.

— Вы здесь, — сказал он просто.

Она выпрямилась, удивлённая.

— Да. Собираю мяту. Кажется, она здесь выжила.

— Многое здесь выживает, против всякой логики, — он сделал шаг внутрь. Воздух в оранжерее был густым, сладким от запаха гниющих листьев, влажной земли и её — простого мыла, корицы и чего-то ещё, чисто её. — Как и вы.

Она чувствовала, как напрягается атмосфера. Как всегда, когда они оставались одни. Но сегодня было что-то другое. Он не был язвительным. Он не был отстранённым. Он был… сосредоточенным. На ней.

— Я не собираюсь умирать, если вы об этом, — попыталась она пошутить, но голос дрогнул.

— Я знаю, — он подошёл ближе. Между ними оставалось всего несколько шагов. Солнечный луч упал прямо на него, и она, как всегда, отметила отсутствие тени на заросшем мхом каменном полу. Но сейчас это не пугало. Это было частью его. Частью той самой тени, которую, согласно проклятию, нужно было полюбить. — Вы упрямы, как сорняк. И так же жизнестойки.

Он был так близко, что она чувствовала исходящий от него холод — не могильный, а просто… отсутствие тепла. Как камень, прогретый солнцем лишь поверхностно. Она подняла на него глаза. Его лицо было серьёзным, почти суровым, но в глубине янтарных глаз бушевала буря.

— Элис, — произнёс он её имя, и это прозвучало как заклинание, как молитва и как проклятие одновременно.

Она не знала, кто сделал первый шаг. Возможно, они двинулись навстречу одновременно. Возможно, её тело потянулось к нему само, преодолевая страх и разум. Его руки — те самые, что растворялись у ворот — обхватили её лицо с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Его пальцы были холодными, но не ледяными. Живыми.

Их губы встретились.

Первый поцелуй был не страстным, а вопрошающим. Испытанием реальности. Его губы были мягче, чем она ожидала, и так же прохладны. В нём не было жадности, только бесконечная, накопленная за века осторожность и сомнение: «А можно? А не исчезнешь ли?»

Она ответила. Нежно, но уверенно. Её руки поднялись, коснулись его щёк, его волос. Он вздрогнул, будто от электрического удара, а затем его объятия сомкнулись вокруг неё, прижимая к себе. Поцелуй углубился, стал отчаянным, полным всей той боли, тоски и запретной надежды, которые копились в нём веками. Это был поцелуй утопающего, нашедшего воздух. Поцелуй призрака, ощутившего плоть.

В этот миг, в эту самую секунду, когда они слились в поцелуе под весенним солнцем в полуразрушенной оранжерее, что-то дрогнуло.

Не в них. В доме.

Далекий, протяжный, ржавый СКРИП раздался откуда-то со стороны главных ворот. Звук был таким громким и неожиданным, что они разом отпрянули друг от друга, как преступники, застигнутые на месте преступления.

Скрип повторился, затем стих. В оранжерее воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только их учащённым дыханием.

— Ворота, — прошептал Адриан, его глаза были широко раскрыты, в них плескались шок и дикая, невозможная надежда. — Они… никогда сами не скрипят.

Они стояли, не двигаясь, прислушиваясь. Но больше ничего не происходило. Ни щелчка замка, ни падения цепи. Только эхо того скрипа, затихавшее в каменных лабиринтах Вальдграфа.

Надежда, вспыхнувшая в его глазах, начала угасать, сменяясь горьким, знакомым разочарованием. Он отступил на шаг, его руки опустились.

— Ничего, — пробормотал он, больше себе, чем ей. — Ничего не изменилось. Просто… старая железяка. Совпадение.

Но они оба знали, что это не совпадение. Проклятие дрогнуло. Оно отозвалось на их поцелуй. И… ничего не отпустило. Цепи не разорвались. Это было как удар хлыста — намёк на свободу, который лишь больнее оттенил несвободу.

После того поцелуя и скрипа ворот между ними возникла новая, более острая близость, смешанная с горечью. Они не говорили о случившемся, но оно висело в воздухе каждую секунду. И это молчаливое знание привело их к следующему шагу — не интимному, а исследовательскому. Если проклятие откликнулось, значит, с ним можно было взаимодействовать. Нужно было искать его корни.

— Элоиза, — сказала Элис за ужином, нарушая тишину. — Вы знаете, где она жила? Где… это случилось?

Адриан отложил вилку. Его лицо стало каменным, но не враждебным.

— На краю моих владений. Там, где лес становится особенно старым и тёмным. Тропинка заросла. Я не был там… с того дня.

— Я хочу пойти, — сказала Элис твёрдо. — Посмотреть.

Он долго смотрел на неё, потом кивнул.

— Хорошо. Но я не смогу зайти в лес. Граница проходит по опушке.

На следующий день они отправились к самой дальней границе поместья. День был пасмурным, и лес впереди казался стеной из тёмно-зелёного бархата. Они шли молча, рядом, но не касаясь друг друга. Напряжение от недавнего поцелуя всё ещё вибрировало между ними.

Вот и край. Чёткая линия: с одной стороны — последние, чахлые кусты поместья, с другой — начинался древний, нетронутый лес. Воздух здесь пах иначе — не садовой сыростью, а грибами, хвоей и чем-то диким, первобытным.

Адриан остановился в шаге от невидимой черты. Его лицо побледнело ещё больше.

— Здесь. Где-то здесь. Я помню… большой валун, похожий на голову спящего дракона. И тропа вела вниз, к ручью.

Элис посмотрела на него, потом на лес. Она сделала шаг вперёд, переступила границу. Ничего. Её тело не распалось. Она обернулась. Он стоял по другую сторону, и разница была разительной: он — часть ухоженного, хоть и запущенного, поместья; она — часть дикой природы. Они были разделены всего метром, но это была пропасть.

— Я поищу, — сказала она.

Он кивнул, не в силах говорить. Он просто стоял и смотрел, как она уходит в лес, в то место, которое стало началом его конца.

Лес был тихим и негостеприимным. Элис продиралась через заросли папоротника и бурелома, ориентируясь на описание валуна. Она нашла его — огромный, поросший мхом камень действительно напоминал какую-то спящую тварь. За ним, как и сказал Адриан, начинался спуск к ручью.

И там, у подножия склона, частично скрытая свисающими корнями древней ели, она увидела вход. Не просто углубление, а обрамлённый камнями проём, явно сделанный руками человека. Или не совсем человека. Камни были уложены в странном, гипнотическом узоре, напоминавшем спираль.

Это была пещера. Или святилище. Воздух оттуда веял холодом и запахом сырой земли, но также — сухими травами и чем-то металлическим, вроде озона после грозы.

Элис зажгла маленький фонарик (взяла его из дома на всякий случай) и осторожно вошла внутрь. Пещера была небольшой. В центре стоял плоский камень, похожий на алтарь. На стенах были выцарапаны символы — не буквы, а какие-то завитки, круги, переплетения линий. Они светились в луче фонаря слабым, фосфоресцирующим светом, будто впитали лунный свет за века.

На алтаре лежали высохшие остатки растений, несколько перьев, и… книга. Маленькая, в кожаном переплёте, потрёпанная и влажная от сырости. Элис с замиранием сердца взяла её. Страницы были из тонкого пергамента, покрытые тем же витиеватым почерком, что и пометки в книге сказок из библиотеки. Это был дневник. Дневник Элоизы.

Она не стала читать его здесь. Она бережно положила книгу в сумку, которую взяла с собой. Затем осмотрела пещеру. В дальнем углу она нашла ещё кое-что — маленькую, истлевшую от времени тряпичную куклу, сшитую из лоскутков, с двумя тёмными бусинами вместо глаз. И рядом — пучок седых, тонких волос, перевязанных чёрной нитью. Личных вещей ведьмы.

Элис почувствовала не страх, а огромную, тягучую печаль. Это место не было злым. Оно было… раненым. Как и он. Как и она сама теперь. Место, где любовь превратилась в яд, а отчаяние — в магию.

Она вышла из пещеры и вернулась к границе. Адриан стоял на том же месте, не шелохнувшись, будто и не двигался всё это время. Его глаза метнулись к её сумке.

— Ты нашла что-то.

— Её дневник, — тихо сказала Элис, переступая обратно в его мир. — И… её святилище. Оно не злое. Оно просто… очень, очень печальное.

Он вздрогнул, услышав слово «печальное». Потом кивнул.

— Да. Я помню её глаза в тот день. В них не было злобы. Была… сокрушительная боль. И я, дурак, лишь посмеялся над ней. — Он повернулся и медленно пошёл обратно к дому. — Принеси дневник в библиотеку. Мы… посмотрим. Вместе.

Они шли обратно, и Элис чувствовала тяжесть книги в сумке. Это был ключ. Возможно, последний ключ. К пониманию не только проклятия, но и той женщины, которая его наложила. И, возможно, к пониманию того, как его снять. Но после поцелуя и скрипа ворот, который не принёс свободы, надежда была уже не такой яркой и наивной. Она была тяжёлой, как этот старый пергамент, и холодной, как губы Адриана. Но она была. И этого пока что хватало.