Глава 21

Утро после изгнания из библиотеки началось для Элис не с уныния, а с холодной, ясной решимости. Он думал, что сможет отгородиться, оттолкнуть её, вернуться в привычную раковину отчаяния? Ошибался. Она прошла через слишком много: сквозняки, мышиные войны, распадающуюся плоть, лопнувшие струны и поцелуи в оранжерее. Её не спугнёшь словами, даже самыми жестокими. Особенно когда она понимала, что за ними стоит.

Она надела своё рабочее платье, но на сей раз не простое серое, а то самое, в котором танцевала вальс, правда, без корсета. Она заплела волосы в тугую, практичную косу, и её глаза горели не слезами, а стальным огнём.

Первым делом она отправилась не на кухню, а в кладовую с бельём. Она вытащила оттуда несколько комплектов менее затхлых занавесок — не парадных, а простых, льняных, когда-то бывших белыми, а теперь пожелтевших. Затем она взяла лестницу, ведро с мыльной водой (настоящее, с запахом хозяйственного мыла, которое она привезла с собой) и отправилась в Южную галерею — ту самую, где когда-то началась их война со сквозняком.

Она не стала спрашивать разрешения. Она действовала. Сперва она распахнула все окна настежь, несмотря на прохладный утренний воздух. Затем, взобравшись на лестницу, начала срывать тяжёлые, пыльные бархатные портьеры. Они падали на пол с глухим стуком, поднимая облака пыли. Солнечный свет, не встречая преград, хлынул в галерею, освещая залыпы вековой грязи и уныния.

Именно здесь её и застал Людвиг. Он стоял в дверях, наблюдая, как она, подобно богине возмездия со шваброй, низвергает символы мрака.

— Мисс Хоторн, — начал он, но его голос звучал не осуждающе, а скорее, устало-предсказуемо. — Мастер…

— Мастер может высказать свои претензии лично, — перебила его Элис, спускаясь с лестницы с охапкой тряпья в руках. — А пока я навожу порядок в моём доме.

Людвиг замер.

— Вашем… доме?

— Да, — твёрдо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я вычистила здесь каждый угол. Я выдраила полы, пока мои руки не покрылись мозолями. Я отвоевала бальный зал у паутины. Я накормила его обитателя булочками, когда он пытался уморить себя голодом. Я выслушала его историю и историю его сестры. Я даже пережила нашествие мышей, организованное им же. Я вложила в эти камни столько труда, столько… жизни, что теперь они принадлежат мне ничуть не меньше, чем ему. Так что выгонять меня — дурной тон. Я не уйду. Пока сама не решу. А я пока не решила.

Она говорила это не с вызовом, а с простой, непреложной уверенностью. Она не была больше гостьей или наёмной работницей. Она стала частью Вальдграфа. И частью его проклятого хозяина, хотит он того или нет.

Людвиг смотрел на неё несколько секунд, потом медленно кивнул, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение.

— Как скажете, мисс. Только, умоляю вас, не снимайте портьеры в Красной гостиной. Портрет графини Изабеллы очень чувствителен к ультрафиолету. И сквознякам.

— Не сниму, — пообещала Элис и снова полезла на лестницу, чтобы повесить свежие, выстиранные и просушенные на сквозняке занавески. Они были тонкими, почти прозрачными, и пропускали свет, делая галерею не яркой, но светлой. Это уже было победой.

После галереи её энергия не иссякла. Она принялась за мелкий, но настойчивый саботаж. Она вынесла на солнце подушки из библиотеки (под предлогом проветривания от книжной пыли). Переставила мебель в утренней гостиной так, чтобы кресла стояли у окна, а не в тёмном углу. Даже в его кабинет, пока он не выходил, она зашла и переставила письменный набор, положив рядом с ним не чернильницу, а маленькую веточку подснежника в стакане воды.

Но главный удар она нанесла вечером, когда силы начали сдавать, а в душе зашевелилось одиночество и сомнение. Она пришла в Красную гостиную, где в сумерках портреты выглядели особенно таинственными и молчаливыми. Она села на пол перед камином (не растопленным) и, обхватив колени, начала говорить. Вслух.

— Вам, наверное, смешно, — сказала она, глядя на ряд надменных лиц. — Или жалко. Я здесь барахтаюсь, как рыба на берегу, а ваш потомок… он просто испугался. Испугался, что его спасут. Глупо, да?

Она ожидала лишь мысленного шёпота, к которому привыкла. Но в этот раз ответ пришёл… иначе.

Сначала раздался грубый, хриплый бас, исходящий, казалось, от портрета воина в доспехах с внушительными усами:

«Глупость! Мужчина не должен бояться! Он должен сражаться! Если он прячется — выбей его из укрытия! Дай ему в глаз! Хороший удар кулаком прочищает мозги лучше любой философии!»

Элис вздрогнула и уставилась на портрет. Воин смотрел в сторону, как и всегда, но голос звучал явно отсюда. И это был не тихий мысленный шёпот, а вполне отчётливый, хотя и немного гнусавый, звук.

Прежде чем она успела опомниться, тонкий, писклявый голосок, похожий на скрип несмазанной двери, донёсся от дамы в огромном парике и с обиженным выражением лица (та самая Изабелла):

«О, эти мужчины! Вечно со своим насилием! Слёзы, милочка, слёзы! Это оружие дамы! Залей его слезами! Рыдай у его порога! Пусть почувствует себя чудовищем! Раскаяние — лучший стимул для перемен!»

Элис замерла, её глаза бегали от одного портрета к другому. Это… это не было похоже на их обычные «отголоски». Это были цельные, хотя и карикатурные, личности. И они отвечали на её слова напрямую.

— Я… я не думаю, что это сработает, — неуверенно сказала она в пространство.

Третий голос, на этот раз напыщенный и ораторский, прозвучал от портрета судьи в мантии:

«Бездействие есть форма согласия с тиранией обстоятельств! Вы должны занять твёрдую позицию! Объявите ему ультиматум! Или… или объявите бойкот! Перестаньте печь булочки! Пусть прочувствует на себе последствия своей трусости!»

А затем детский, тоненький голосок от портрета мальчика:

«Спойте ему песенку… ту, что няня пела… от грусти…»

Советы сыпались со всех сторон, становясь всё нелепее: «Заколдуйте его!», «Устройте голодовку!», «Сбегите с тем красивым бароном, чтобы вызвать ревность!»

И вдруг Элис поняла. Голоса звучали… с разной интонацией, но в них была какая-то странная, неуловимая общность. И они были уж слишком… прямолинейными. Словно кто-то нарочно пародировал возможные стереотипные реакции её предков. Она присмотрелась. Взгляд её упал на стену рядом с камином, где висел гобелен. Одна его складка казалась неестественно прямой. И за ней… там была потайная дверь для слуг. Она знала о её существовании, но никогда не видела, чтобы ей пользовались.

И тогда её осенило. Она перестала смотреть на портреты и уставилась на эту складку. И произнесла медленно, чётко:

— Графиня Изабелла, вы только что советовали мне слёзы. А минуту назад вы же говорили, что ненавидите плакc. Помните? Когда я протирала вашу раму, вы сказали: «Слезы портят краску, милочка, будьте мужественны».

Из-за гобелена на секунду воцарилась тишина. Потом голос «Изабеллы», уже без писклявости, а смущённо-раздражённый, пробормотал:

«Э-э-э… это была моя… менее сентиментальная сестра! Да!»

Элис не выдержала. Она рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче. Это был смех облегчения, абсурда и чистой, детской радости от разгадки. Он стоял там. За стеной. Разговаривал сам с собой разными голосами, пытаясь… что? Подбодрить её? Развлечь? Вывести на чистую воду?

Её смех, звонкий и искренний, раскатился по тихой гостиной. И через мгновение из-за гобелена послышался другой звук. Сначала сдавленное фырканье, потом неуверенный смешок, и наконец — настоящий, глухой, от души смех. Тот самый, который она слышала лишь пару раз.

Потайная дверь со скрипом приоткрылась, и из-за неё появился он. Адриан. Его волосы были всклокочены, на щеках играл румянец от напряжения и смеха, а в глазах светилось смущённое озорство, которое она никогда прежде у него не видела.

— Чёрт, — произнёс он, всё ещё давясь смехом. — Попался.

Они смотрели друг на друга через гостиную: она, сидящая на полу у потухшего камина, он — выглядывающий из-за гобелена, как провинившийся школьник. Смех постепенно стих, оставив после себя неловкую, но уже не враждебную тишину.

— Дай ему в глаз? — наконец сказала Элис, поднимая бровь. — Это твой воинственный предок?

Адриан вышел из укрытия, отряхивая пыль с рукава сюртука.

— Полковник Готтфрид. Он и в жизни был скор на расправу. Однажды вызвал на дуэль садовника за то, что тот посадил тюльпаны не в том порядке.

— А слёзы? Залить тебя слезами?

— Тётушка Изабелла. Она действительно так и мучила своего покойного мужа. Довела беднягу до могилы истериками. Я, кажется, перестарался с писклявостью.

Он подошёл ближе и остановился в нескольких шагах от неё, избегая прямого взгляда.

— А бойкот булочек? — не унималась Элис, чувствуя, как её сердце наполняется странной, тёплой нежностью от этой нелепой сцены.

— Судья Альбрехт. Педант и формалист. Он верил, что всё в мире решается правилами и санкциями. — Адриан вздохнул. — А песенку… это я уже от себя добавил. Глупо.

— Нет, — тихо сказала Элис. — Не глупо. Ты пытался… что? Утешить? Посоветовать?

Он пожал плечами, глядя куда-то в пол.

— Я услышал, как ты вошла. И как говорила с ними. И подумал… что, может, тебе нужен совет. А настоящие советы я давать не умею. Только саркастические. Вот и решил… предоставить тебе выбор. Из того, что, как мне кажется, они могли бы сказать. Если бы могли говорить. Это было идиотски.

— Да, — согласилась Элис, поднимаясь с пола. — Это было идиотски. Но… мило.

Он рискнул взглянуть на неё. В его глазах не было ни злости, ни страха. Была усталая, смущённая нежность.

— Ты не ушла, — констатировал он.

— Я же сказала. Это теперь и мой дом тоже. Я вычистила здесь каждый угол. И выгонять меня после этого — дурной тон.

Уголок его рта дрогнул.

— Ты ещё и занавески поменяла.

— И подушки выбила. И мебель передвинула. Скоро, глядишь, и обои переклею. Если найду где.

Он медленно покачал головой, но в этом жесте не было протеста.

— Невыносимая, — пробормотал он. Но теперь это слово звучало почти как ласка.

Они стояли друг напротив друга в сумеречной гостиной, где призраки предков молча наблюдали за ними со стен. Смех растопил лёд, но пропасть страха и сомнения никуда не делась. Однако теперь над этой пропастью был перекинут хлипкий, смешной мостик из его неумелой попытки подбодрить её и её решимости не сдаваться.

— Завтра, — сказал он вдруг, — если… если ты всё ещё намерена вести себя как хозяйка… мы могли бы… попробовать расшифровать остальное. Из дневника. Вместе. Без… без криков.

Элис почувствовала, как в груди что-то расправляется, теплое и светлое.

— Без криков? — переспросила она. — А как же совет полковника Готтфрида?

Адриан фыркнул.

— Оставим его для крайнего случая. И для барона фон Штайница, если он снова осмелится показаться. А теперь, хозяйка, — он сделал театральный жест рукой к двери, — не пора ли ужинать? А то ваш верный слуга Людвиг, наверное, уже замучился хранить невозмутимое выражение лица, подслушивая у дверей.

Как будто в подтверждение его слов, из коридора донёсся отчётливый, неодобрительный кашель. Элис улыбнулась, и на этот раз улыбка была лёгкой, почти беззаботной.

Они вышли из Красной гостиной, оставив портреты в их вечном, теперь уже не таком уж и молчаливом, одиночестве. Война не закончилась. Но фронты сместились. Теперь они сражались не друг с другом, а с общим врагом — страхом, принявшим форму древнего проклятия. И, возможно, с помощью нелепых советов вымышленных предков, булочек и свежих занавесок, у них наконец-то появился шанс победить.