Глава 5

Воскресенье в Вальдграфе началось с тонкого, почти неуловимого изменения в атмосфере. Не с солнца — плотные облака, как всегда, припали к башням серой ватой, — а с ощущения в костях Элис. Сегодня был её день. День булочек. Пункт, вырванный у графа в переговорах, теперь казался не просто победой, а священным правом, маяком в море абсурда.

Однако прежде чем отправиться на кухню, предстояла ещё одна битва. Людвиг, появившись с утренним чаем (сегодня в нём плавал одинокий листочек мяты, выглядевший как утонувшая надежда), объявил без тени сомнения:

— После ваших манипуляций с окнами, мастер счёл необходимым расширить зону вашей ответственности. Сегодня вы приведёте в порядок Бальный зал.

Элис почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — смесь страха и предвкушения. Бальный зал! Сердце любого поместья. И, без сомнения, сердце, покрытое вековой плесенью.

— А… кухня? Мои булочки? — осторожно напомнила она.

— После того, как зал будет убран, — произнёс Людвиг, и в его голосе прозвучала сталь. — При условии, что вы не устроите там нового апокалипсиса. Припасы уже выделены и находятся на кухне. Мука, дрожжи, корица. Сало.

— Сало? — переспросила Элис, морщась.

— Для смазки противня. Мастер не одобряет расточительство на специальные масла. И помните, — он сделал паузу у двери, — Бальный зал обладает… чувствительной акустикой. И памятью. Будьте почтительны.

Схема была ясна: препятствие перед наградой. Проверка на прочность. Элис выпила чай, съела кусок хлеба (сегодня с тончайшим слоем чего-то, напоминавшего прогорклое масло) и, полная решимости, отправилась на поиски места будущей битвы.

Бальный зал нашёлся на втором этаже, в самом конце парадной анфилады. Двери в него были двустворчатыми, высотой почти до потолка, из тёмного резного дерева. Когда Элис, накопившись сил, толкнула их, они поддались с протяжным, скорбным стоном, словно сами не желали открывать то, что скрывали.

И перед ней открылось… царство забвения.

Зал был огромным. Высокий потолок с лепниной в виде херувимов и виноградных лоз теперь служил основой для грандиозных архитектурных сооружений, созданных пауками. Паутина висела не просто кружевами — она образовывала целые свисающие галереи, арочные своды, занавеси, которые колыхались от сквозняка, пришедшего с ней вместе. Толстые, седые от пыли нити спускались с карнизов, соединялись с паутиной на люстрах (огромных, хрустальных, но теперь похожих на гигантские коконы) и тянулись к полу, образуя призрачный лес.

Пол, когда-то отполированный до зеркального блеска для вальсов и мазурок, был покрыт толстым, мягким ковром пыли, на котором отпечатались следы мелких животных — птичьи лапки, мышиные цепочки. Ряды стульев вдоль стен стояли, закутанные в саваны из серого тюля, а на рояле в углу, как на катафалке, лежало покрывало, с которого свисали кисти, напоминавшие слезы.

Воздух был неподвижен и густ. Он пах старым деревом, затхлостью, тленом и чем-то ещё — призрачным ароматом давно испарившихся духов, пудры и воска для паркета. Это было самое печальное место, которое Элис видела в своей жизни. Оно не было зловещим, как коридор у Западного крыла. Оно было бесконечно одиноким.

И именно это одиночество разозлило её. Это была красота, предназначавшаяся для жизни, света, музыки. А её похоронили под пылью и паутиной. Хорошо. Если граф фон Лер хотел уборки, он её получит. Не осторожного протирания, а тотальной войны.

Она нашла кладовку рядом с залом. Там, среди сломанных рам и порванных гобеленов, стояла её армия: метла с полуоблезлой щетиной, швабра с тряпкой, похожей на мочало, и вёдра. Никаких перчаток, никакого головного убора. Элис закатала рукава, надела поверх платья старый фартук, найденный на гвозде, и, сжав в руках метлу, как копьё, переступила порог царства пауков.

Она начала с периметра, сбивая метлой самые низкие пряди паутины. Первые же взмахи подняли облака пыли, заставившие её закашляться. Пауки — чёрные, упитанные, размером с монету — в панике бросились врассыпную, скрываясь в щелях плинтусов. Их эвакуация напоминала бегство мирных жителей с поля боя.

Затем она перешла к швабре. Привязав к ней ту самую тряпку, она попыталась смахнуть паутину с одного из стульев. Это было ошибкой. Тряпка зацепилась за паутину, потянула за собой целую гирлянду серых нитей, и на Элис с потолка обрушился комок пыли, паутины и чего-то мелкого и сухого, что могло быть давно умершими насекомыми. Она вскрикнула, отпрыгнула, отряхиваясь, и случайно задела ногой ведро. Оно с грохотом покатилось по паркету, его гулкое эхо покатилось по залу, ударяясь о стены и возвращаясь многократным, насмешливым гулом.

«Чувствительная акустика», — вспомнила она слова Людвига. Что ж, пусть чувствует.

Элис вдохнула полной грудью (снова закашлявшись) и пошла в атаку. Она уже не старалась быть осторожной. Она нападала. Метла свистела в воздухе, сбивая целые пласты паутины с карнизов. Швабра, подобно копью сумасшедшего рыцаря, пронзала паутинные завесы на люстрах, заставляя их колыхаться, как призраки в агонии. Она пела. Не мажорные мелодии — это был вторник, чёрт возьми! — а боевую, бессловесную песню, состоявшую из хриплых возгласов, фырканья и сдавленного смеха, когда очередной особо упрямый клок паутины, наконец, сдавался и падал к её ногам.

Она была одинока в этой битве, окружённая клубами пыли, которые теперь, в редких лучах света, пробивавшихся сквозь высокие запылённые окна, казались золотыми туманами. Она не видела, что на хорах для музыкантов, на самом верху, в глубокой нише за барьером, стояла тёмная, неподвижная фигура.

Адриан фон Лер пришёл сюда не для того, чтобы наблюдать. Он пришёл, потому что звуки битвы — грохот, гулы, сдавленные крики — донеслись даже до его кабинета, нарушив привычную тишину, и он решил, что в дом вломились вандалы или, что ещё хуже, оптимистично настроенные реставраторы. То, что он увидел, заставило его застыть в изумлении.

Внизу, в эпицентре пылевого смерча, металась маленькая, энергичная фигурка в грязном фартуке. Она сражалась с паутиной так, будто это была армия злых духов. Её движения были не грациозны, а полны отчаянной, грубой эффективности. Она прыгала на стул, чтобы дотянуться до очередного «занавеса», поскользнулась, едва не упала, схватилась за спинку, расхохоталась — коротко, звонко, — и снова пошла в атаку. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно после того, как она нечаянно смахнула ком пыли со стекла тряпкой, упал прямо на неё, превратив кружащуюся вокруг пыль в золотой ореол. В этом хаосе, в этом шуме, в этой пыли она была… живой. Яростно, неудержимо, вызывающе живой.

И он улыбнулся.

Это произошло неосознанно, против его воли. Уголки его губ дрогнули и потянулись вверх, смягчив резкие, холодные линии его лица. В его янтарных глазах, обычно отражавших лишь скуку или сарказм, вспыхнула искра — чистейшего, неподдельного, почти забытого удивления и… потехи. Она напоминала ему котёнка, нападающего на клубок шерсти в десять раз больше себя. Маленький, но очень шумный ураган.

Но улыбка прожила на его лице всего мгновение. Он почувствовал её, как физическую боль — растяжение мышц, непривычное и потому опасное. Он поймал себя на этом. На том, что наблюдает за служанкой. На том, что ему интересно. На том, что этот хаос, это нарушение всех правил, это вторжение жизни в его мёртвый зал… не раздражает его. Не совсем.

Он нахмурился. Глубже, чем обычно. Свод бровей сошёлся в тёмную, грозную линию. Это было глупо. Сентиментально. Опасно. Она была слугой. Временным явлением, которое, скорее всего, не переживёт и месяца, как все предыдущие. Она вносила беспорядок, шум, свет. Она заставляла его помнить о вещах, помнить о которых было невыносимо больно — о балах, о музыке, о том, как солнечный свет играл в хрустале люстр, а не пылился на них.

Он развернулся, чтобы уйти. Пусть устраивает свой цирк. Но в этот момент внизу что-то произошло.

Элис, пытаясь добраться до особенно высокого пучка паутины в углу, встала на подоконник. Камень был холодным и скользким от конденсата. Нога соскользнула. Она вскрикнула, метля полетела в одну сторону, а она, описав неловкую дугу, рухнула на мягкий, толстый слой пыли на полу. Удар был несильным, но ошеломительным. Она лежала на спине, глядя ввысь, на освобождённые от паутины херувимов на потолке, которые теперь смотрели на неё с каменным удивлением. Весь зал замер. Пыль начала медленно оседать, покрывая её, как снежное одеяло.

И тогда она рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче. Это был не истерический смех, а смех облегчения, абсурда и чистой, детской радости от того, что она жива и что битва, в сущности, выиграна. Звук смеха, чистый и звонкий, поднялся к самым сводам, отскакивая от стен, наполняя мёртвый зал чем-то совершенно новым.

На хорах Адриан замер, уже полуобернувшись к выходу. Этот смех ударил его, как физическая сила. Он давно не слышал ничего подобного. Этот звук был таким же чуждым для Вальдграфа, как пение тропических птиц. Он заставил его сердце — то самое сердце, что, как он был уверен, давно превратилось в кусок льда, — сделать одно странное, судорожное биение. Больно и… сладко.

Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль вернула его к реальности. К его реальности. Он больше не мог здесь оставаться. Ещё мгновение — и он сделает что-нибудь необдуманное. Скажет что-нибудь. Покажется.

Он бесшумно отступил вглубь ниши и растворился в темноте коридора, ведущего от хоров. Его шаги были быстрыми и резкими. Он шёл, не видя ничего вокруг, пока не упёрся в дверь своего кабинета. Зайдя внутрь и захлопнув дверь, он прислонился к ней спиной, закрыв глаза.

В ушах ещё звенел тот смех. Перед глазами стояла картина: золотая пыль, луч света и эта маленькая, поверженная, но смеющаяся фигурка.

«Маленький, но очень шумный ураган», — повторил он про себя, и слова уже не звучали как насмешка. Они звучали как констатация опасного факта.

Элис, отлежавшись и отряхнувшись, поднялась. Зал выглядел опустошённым, но побеждённым. Горы серой паутины и пыли лежали кучами посреди паркета. Потолок и стены, хоть и покрытые слоем грязи, теперь были свободны от призрачных штор. Сквозь очищенные окна лилось больше света, и в нём танцевали миллиарды пылинок — уже не угрожающе, а почти празднично.

Она закончила уборку уже без прежнего энтузиазма, но с чувством глубокого удовлетворения. Смех помог. Он выпустил напряжение и страх. Она вымела весь мусор в огромную кучу у дверей (о том, как его выносить, она подумает позже) и, скинув грязный фартук, отправилась, наконец, на кухню.

Кухня Вальдграфа была царством Людвига и, казалось, застыла в XIX веке. Огромная плита, холодная и немая. Медные кастрюли, тусклые от времени. Полки с припасами, скудные и печальные. Но на большом дубовом столе её ждал обещанный набор: мешок муки, маленький брикет дрожжей, горшочек с корицей, кусок сала в пергаменте и ещё кое-что — небольшой кувшин молока и, о чудо, яйца. Три штуки. Людвиг, видимо, понял, что булочки без этого — не булочки, или же граф отдал особое распоряжение для «инспекции».

Работа с тестом стала медитацией. Мука, тёплая вода, дрожжи, щепотка соли, ложка мёда (нашёлся в кладовке). Замес, требующий силы, от которого уходили последние остатки напряжения. Тепло, исходящее от печи, которую она растопила с трудом, наугад. Аромат корицы, смешивающийся с запахом горящих дров и свежего теста, — первый по-настоящему добрый запах в этом доме.

Пока булочки подходили, а потом румянились в печи, Элис сидела на кухонной табуретке и думала. О битве в зале. О смехе, который вырвался у неё так неожиданно. И о графе. Где он был всё это время? Слышал ли он этот грохот? Наверняка. И что он подумал?

Булочки получились. Не идеальными — форма была немного кривой, глазурь из сахара и молока легла неровно. Но они были золотистыми, пухлыми и пахли так божественно, что у Элис потекли слюнки. Она отложила две для себя (нарушив, возможно, какие-то неписаные правила), а шесть самых лучших выложила на чистое (вымытое ею же) блюдо. Инспекция.

С блюдом в руках она вышла из кухни. Дом встретил её привычной тишиной, но теперь в ней ей почудилось некое ожидание. Она шла по коридорам, и аромат корицы плыл перед ней, как авангард, нарушая устоявшиеся запахи пыли и тоски.

Она не знала, где искать графа. Решила идти к библиотеке — месту их первой встречи. Сердце её билось чаще не от страха, а от странного волнения. Она несла ему не просто выпечку. Она несла кусочек мира за стенами Вальдграфа. Мира, где есть тепло печи, запах корицы и простые радости. Посмотрим, что он на это скажет.

В кабинете Адриан сидел у камина, в котором не горел огонь. Он смотрел на холодные угли, но видел золотую пыль в солнечном луче и слышал эхо смеха. А потом его обоняние, обострённое годами однообразия, уловило новый, навязчивый, непрошеный аромат. Сладкий, тёплый, пряный. Он медленно поднял голову. Она идёт. И несёт с собой не просто булочки. Она несёт воспоминание. Искушение.

Он сжал ручки кресла, его костяшки побелели. Принимать или нет? Инспектировать, как и договорились? Или прогнать, пока этот запах не заполнил все уголки его памяти, не разбудил то, что должно спать вечным сном?

Дверь в кабинет ещё была закрыта. Но запах корицы уже просочился сквозь щель под ней, настойчивый, как сама жизнь.