Глава 6

Дни после «воскресной инспекции» текли в Вальдграфе по изменённому руслу. Воздух, казалось, сохранил лёгкий, едва уловимый шлейф корицы, смешавшийся с запахом старой пыли и создавший новую, странную парфюмерную ноту. Сами булочки были приняты графом с ледяным молчанием. Он взял одно, осмотрел со всех сторон, как биолог изучает новый, потенциально опасный вид гриба, отломил крошечный кусочек, попробовал и, не проронив ни слова, кивнул, разрешив Элис забрать оставшиеся. Но факт оставался фактом: он не вышвырнул их в окно, не разгромил блюдо об пол и не произнёс язвительную тираду о вреде углеводов для бессмертной души. Это было равносильно восторженной похвале.

Людвиг, вручая ей новое задание, выглядел ещё более осунувшимся, будто аромат домашней выпечки физически истощал его.

— Мастер распорядился, — произнёс он, избегая смотреть ей в глаза, — чтобы вы занялись портретной галереей в Красной гостиной. Осторожно. Без резких движений. И помните пункт пятый.

Пункт пятый: не отвечать на вопросы, которые задают портреты. Кивать или качать головой, избегая слов «да» и «нет».

Красная гостиная оказалась длинной, неширокой комнатой, где бархат некогда алого цвета выцвел до цвета засохшей крови. Стены от пола до потолка были увешаны портретами в тяжёлых золочёных рамах. Мужчины в париках и камзолах, дамы в кринолинах и с высокими причёсками, дети с бледными, серьёзными лицами — вся династия фон Леров смотрела на мир надменными, скучающими или высокомерными глазами. Воздух здесь был особенно густым и тихим, будто сами краски впитали в себя столетия молчания.

Элис вооружилась мягкой щёткой, тряпками и бутылочкой со смесью, которую Людвиг назвал «щадящей политурой» — пахло она скипидаром и лимоном, и выглядела подозрительно. Она начала с конца галереи, с самых древних портретов, чьи краски потемнели и покрылись паутинкой кракелюра.

Работа была монотонной: смахнуть пыль щёткой, аккуратно протереть раму чуть влажной тряпкой, нанести каплю политуры на сухую ткань и отполировать до лёгкого блеска. Элис погрузилась в ритм, её мысли блуждали где-то между рецептом следующей партии булочек (надо бы добавить цедру апельсина) и загадочным отсутствием тени у графа.

Она подошла к портрету, висевшему в центре стены. И замерла.

На полотне был изображён юноша лет восемнадцати. Он сидел у окна, за которым виднелся солнечный сад (не заросший, а ухоженный), с раскрытой книгой на коленях. Лицо… Лицо было поразительно знакомым. Те же резкие, благородные черты, тот же разрез тёмных глаз, те же чёрные волосы, хотя и уложенные по моде XVIII века. Но выражение! На лице юноши не было и тени привычной язвительности или ледяной усталости. Была лёгкая задумчивость, ум, живой интерес к миру за страницами книги и… надежда. Едва уловимая, но читаемая в лёгком изгибе губ и мягком свете в глазах. Это был Адриан. Адриан до. До чего? До Вальдграфа? До проклятия? До потери тени?

Элис осторожно подняла руку, чтобы смахнуть пыль с рамы. В этот момент она услышала. Не ушами. Это был звук, родившийся прямо у неё в голове, тихий, словно шорох шёлка, но совершенно отчётливый. Мужской голос, молодой, но с бесконечной усталостью:

«О, снова эта ужасная политура… Пахнет, как аптека разорившегося алхимика».

Элис отпрянула, чуть не уронив бутылочку. Она огляделась. Комната была пуста. Голос прозвучал снова, на этот раз с оттенком лёгкого раздражения:

«Ну? Будешь стоять и пялиться, или всё-таки продолжишь? Только, умоляю, не три слишком усердно слева. Там уже и так позолота слезла после того, как в 1832 году горничная-истеричка решила, что я «смотрю на неё слишком пристально», и пыталась меня отскрести».

Элис медленно перевела взгляд на портрет. Парень на холсте смотрел куда-то мимо неё, на свой сад. Но ощущение было явным: слова шли от него. Или из него.

— Вы… вы говорите? — прошептала она, забыв про все пункты.

«Боже, ещё и разговаривает. Нет, милая, я не «говорю». Я мыслю очень громко. А ты, судя по всему, обладаешь определённой… восприимчивостью. Редкостная досада. Обычно здесь только Людвиг топчется, и он мастер игнорировать мыслительный процесс. Приятно познакомиться. Я — Адриан. Тот, что был».

Элис прислонилась к стене, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги. Безумие. Она сходит с ума от одиночества и странностей этого дома. Или… или портреты в Вальдграфе и вправду были не совсем обычными.

— Я Элис, — сказала она вслух, уже не шепотом. — Горничная.

«Знаю. Слышал. Видел. Вернее, чувствовал твоё вторжение. Ты та, что устроила содом в бальном зале и напекла этих… пахнущих вещами. Почти забытыми вещами». В мысленном голосе прозвучала сложная гамма эмоций: любопытство, ностальгия, боль.

— Булочки, — уточнила Элис, понемногу приходя в себя. Страх уступал место тому самому проклятому любопытству. — Вам… не понравился запах?

На портрете юноша, казалось, слегка смягчил выражение лица. Или это была игра света.

«Запах был… назойливым. Он будит воспоминания. А некоторые воспоминания лучше оставлять спящими. Но раз уж ты здесь, можешь сделать что-нибудь с этим кошмарным запахом политуры? Может, просто протри сухой тряпкой? Или, я не знаю, подуй на раму».

Элис, всё ещё не веря происходящему, аккуратно протёрла раму чистой сухой тканью, избегая левой стороны.

«Так-то лучше. Спасибо. Ты, я вижу, не истеричка. Это прогресс».

Очистив портрет молодого Адриана, Элис двинулась дальше. Теперь она прислушивалась. И галерея заговорила. Вернее, в её голове зазвучал хор тихих, мысленных голосов, иногда перекрывающих друг друга, иногда звучащих по отдельности.

«Наконец-то! Я тут уже два века покрываюсь плесенью, а эта швабра в человеческом обличье — Людвиг — лишь вздыхает, глядя на меня» — это была дама в огромном парике и с лицом, напоминавшем обиженную пуму (портрет гласил: «Графиня Изабелла фон Лер, 1721-1789»).

«Молодой человек! Вытереть пыль с эфеса моей шпаги! Невыносимо!» — требовал воинственный предок с усами в пол-лица.

«Она пахнет корицей… как няня из моего детства. Та, что рассказывала сказки…» — печально заметил голосок из маленького портрета мальчика лет пяти.

Элис, сначала ошеломлённая, постепенно начала различать «голоса». Они не были голосами призраков, вселившихся в картины. Это были… отголоски. Впечатанные в краску и холст впечатления, эмоции, черты личности тех, кто позировал. Не полные сознания, а скорее, застрявшие в моменте чувства, самые яркие черты характера, усиленные годами заточения в раме. Они могли «мыслить» лишь в пределах своего изображения и своих забот: пыль, сквозняк, неудачный мазок кисти, который всё портил.

Она научилась отвечать мысленно, не открывая рта. Это получалось удивительно легко, будто какой-то барьер в её сознании рухнул при первом же контакте.

«Я постараюсь, господин генерал, но ваша шпага очень ажурная», — подумала она в сторону воинственного предка.

«Спасибо, дитя моё. Ты добрая. Не то, что тот… нынешний», — вздохнула Изабелла, явно намекая на графа.

«А какую сказку вам рассказывала няня?» — спросила Элис у мальчика.

«Про рыцаря, который искал своё отражение в озере… но озеро было заколдовано, и оно показывало ему только прошлое…» — голосок стал тише и затих, как будто мальчик задремал.

Но самый интересный диалог у неё получился, конечно, с портретом юного Адриана. Он оказался самым «живым» из всех, его мысли были яснее, сложнее, ближе к полноценному сознанию.

«Он сейчас очень зол, да?» — спросила Элис мысленно, полируя соседнюю раму.

«Кто? О, ты про… меня. Вернее, его. Да. Всегда зол. Или делает вид, что зол. Это его броня. И клетка одновременно», — «ответил» портрет.

«Что с ним случилось? Почему он… такой?»

«Ты спрашиваешь не у того Адриана. Я — он, каким был до того, как узнал цену высокомерию и силу настоящего отчаяния. Я помню солнечный свет в саду. Помню, как смеялась сестра. Помню, как пахли яблоки в нашем поместье в долине. Он… он помнит только долгие годы в этих стенах. И сделку. И её последствия».

«Сделку? С кем? С ведьмой?»

Портрет «замолчал». На холсте юноша словно потускнел, его взгляд стал отстранённым.

«Не спрашивай об этом. Не сейчас. Он и так чувствует, что ты копаешь. Он ненавидит, когда копают. Особенно в его прошлом. Особенно те, кто пахнет корицей и… надеждой».

«А Западное крыло? Что там?»

Мысленный голос прозвучал резко, почти испуганно:

«Не ходи туда. Даже не думай. То, что там… это не для таких, как ты. Это для него. Его крест. Его памятник. И его самая большая рана, которая никогда не затянется. Теперь, пожалуйста, иди. Мне нужно… вспоминать сад. Пока ещё могу».

К концу дня Элис была морально истощена. Вести десяток параллельных мысленных разговоров, пытаясь запомнить предпочтения каждого портрета («Не трогай мое родимое пятно, оно мне нравится!» — капризничала одна дама), оказалось тяжелее физической работы. Но она узнала невероятно много.

Она узнала, что графиня Изабелла терпеть не могла свою невестку и считала, что та отравила её любимого кота. Что генерал проиграл решающее сражение из-за того, что его парик нахлобучился на глаза в самый ответственный момент (и винил в этом, конечно, портретиста). Что маленький мальчик — дядя того самого Адриана — умер от лихорадки, и его последней мыслью была та самая сказка про рыцаря.

И она узнала о нём. Осколки, которые складывались в картину. Адриан-юноша был умён, начитан, увлекался музыкой и астрономией. У него была младшая сестра, которую он обожал. Он мечтал путешествовать. И он был безмерно горд. Гордость и стала его погибелью.

Когда она собрала свои вещи и направилась к выходу, в её голове прозвучал хор прощальных мыслей:

«Заходи ещё, милочка! Принеси чего-нибудь поинтереснее этой вонючей политуры!» (Изабелла)

«Следи за осанкой! Ходи, как будто носишь невидимый парик!» (Генерал)

«Привет няне… если увидишь её…» (мальчик)

И последним — тихий, печальный голос юного Адриана:

«Он придёт сюда сегодня вечером. Смотреть на меня. Он всегда приходит после того, как в доме появляется что-то новое. Что-то живое. Будь осторожна. Он не монстр. Он просто… очень одинокий человек, который забыл, как быть человеком. И это хуже».

Элис вышла из Красной гостиной, закрыв за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Обычная тишина, без мысленных голосов. Она чувствовала себя так, будто только что вышла из шумного, эксцентричного, но откровенного собрания. У неё кружилась голова.

Она направилась в свою комнату, но по пути сделала крюк, пройдя мимо двери в библиотеку. Дверь была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет огня в камине. И стояла тишина, но уже не пустая. Наполненная присутствием. Он был там. Возможно, смотрел на книги. Или просто сидел в темноте, думая о булочках, урагане в бальном зале и о назойливой горничной, которая почему-то может слышать, как вздыхают портреты.

Как и предсказал портрет, поздно вечером Адриан фон Лер вошёл в Красную гостиную. Он не зажигал свет. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое узкое окно, выхватывал из темноты полосы позолоты и бледные лица предков.

Он остановился перед своим юношеским портретом. Долго смотрел. Его собственное лицо в лунном свете было непроницаемой маской. Но пальцы, сжатые за спиной, были белы от напряжения.

— Ну что, — произнёс он наконец тихо, голосом, лишённым всякой интонации, обращаясь к картине. — Насмотрелась? Наслушалась? Наполнила голову романтическими глупостями о загубленном юноше?

На портрете юноша молчал. Адриан знал, что этот отголосок прошлого не может отвечать ему так, как отвечал ей. Это была не полноценная душа, а тень, эхо. Но сегодня в этом эхе чувствовалось что-то новое. Ожидание. Печаль. И упрёк.

— Она пахнет жизнью, — прошептал он, больше самому себе. — Настоящей, грубой, глупой, навязчивой жизнью. И она лезет, куда не следует. Слышит то, чего не должна. Делает то, что запрещено.

Он сделал шаг ближе, почти вплотную к холсту.

— И что мне с ней делать? — вопрос повис в воздухе, безответный. — Прогнать? Она уйдёт, и снова будет тишина. Оставит после себя запах корицы и… этот чёртов смех. Он будет преследовать меня. Или оставить? И смотреть, как она медленно угасает здесь, как все? Как её любопытство превратится в страх, страх — в отвращение, а отвращение — в бегство через окно, как того управляющего?

Он отвернулся от портрета и стал бродить по галерее, его тёмный халат сливался с тенями.

— Она говорила с тобой. О чём? — спросил он, останавливаясь перед портретом сестры — милой девушки с каштановыми локонами и грустными глазами. Портрет молчал. Сестра никогда не «говорила». Её образ был тих, как могила. — Она спрашивала о Западном крыле. Чувствую. Все спрашивают о нём, рано или поздно. Она хочет спасти. Все они хотят спасти. Но нельзя спасти то, что давно приговорено. Особенно если приговор вынес ты сам.

Он вышел из гостиной, закрыв дверь с тихим щелчком. В коридоре он остановился, прислушиваясь к тишине дома. И ему показалось, что где-то далеко, в глубине, под лепниной и камнем, вздохнуло что-то большое и печальное. Особая Тоска откликнулась на его настроение.

А в своей комнате Элис, уже в постели, прислушивалась не к голосам в голове, а к обычным ночным звукам дома. И ей казалось, что где-то за стеной прошел тяжёлый, бесшумный шаг. Или это было биение её собственного сердца, полного новых вопросов и странной, необъяснимой нежности к тому, кто продал свою тень и теперь стоял в темноте, разговаривая с призраком самого себя на стене.