Глава 19

После обеда город притих: слышались редкие голоса да гулкое цоканье копыт по настилу.

— По Пречистенке поедем, маменька, — сказал Иван, подавая мне руку и усаживая в бричку. — Прямёхонько ко двору батюшки вашего и выедем.

Он взял вожжи. Лошади фыркнули, тяжёлый пар мягкими клубами валил из ноздрей и тут же рассеивался в холодном воздухе. Мы выехали на улицу: вдоль переулка тянулись дровни с поленьями — к вечеру запас подвозят, чтоб к ужину печи жарче топить. Изо дворов тянуло дымком. По всему чувствовалось: воскресенье, домочадцы дома, суета только возле печей да по хозяйству.

Бричка покачивалась, подпрыгивая на бревенчатом настиле. У обочины стайка мальчишек гнала наперегонки деревянный обруч: кто палкой погонял, кто ловко подхватывал на повороте, чтобы он не укатился в канаву. Один паренёк выскочил наперерез так быстро, что вспугнул голубей, кормившихся у мостовой: те шумно взвились ввысь. Где-то в переулке неторопливо перебирали струны балалайки — и над улицей разливался воскресный покой, мягкий и тягучий.

У угольной лавочки, прямо под окошком, сидел сбитенщик. На подоконнике позади него стоял красномедный, пузатый самовар — пар валил из трубы, тянуло сладким мёдом и гвоздикой. Мужики, подъехавшие за углём, брали кружку-другую, грели руки над паром, отпивали и вполголоса делились новостями — кто о ценах, кто о погоде.

Я запахнула шаль поплотнее, думая о том, что скажу отцу Екатерины. По письмам батюшка казался человеком строгим, но не жестоким: любит дочь, да так сильно, что невольно разбаловал. Но сможет ли он теперь говорить со мной как с равной? Увидит ли за вспыльчивой, избалованной девицей взрослую женщину? После стольких лет её капризов и обид — поверит ли он хоть одному моему слову?

Наконец мы подъехали к дому с высоким тесовым забором. В створке ворот сияли маленькие стекольца-фасеты, как на купеческих лавках в Китай-городе: каждая грань ловила солнце и дробила его, будто пчелиные соты. Лошадь сама сбавила шаг, узнавая двор.

Под навесом у ворот сидел сторож в армяке. Завидев нас, он поднялся, поклонился мне и только тогда потянул за тяжёлый засов. Во дворе громко загавкал пёс, но сторож коротко цыкнул на него:

— Тихо, Полкан, свои.

Тот сразу смолк, и, понюхав воздух, улёгся снова.

Мы поднялись на крыльцо. Доски под ногами тихо пружинили, чуть поскрипывая. Иван придержал дверь, и я вошла первой. В лицо пахнуло тёплым печным духом, лавровым листом и капустой — должно быть, у отца на обед были щи. В сени вышла ключница, сухопарая, немолодая, в чистом льняном переднике, с плотно повязанным платком.

— Барыня к батюшке пожаловали, — молвила она вполголоса и тут же потянулась помочь мне с одеждой.

Я сняла шаль, душегрейку, затем сапоги, поправила сарафан. Как говорила Аксинья вид иметь надобно приличный, коли разговор по делу вести.

Из горницы донёсся густой, чуть хрипловатый голос:

— Катерина? Ты ли это?

— Я, батюшка, — ответила я и шагнула внутрь.

По обычаю, сперва перекрестилась в красный угол и только потом обернулась к отцу, с поклоном.

Купец второй гильдии, Иван Алексеевич Лебедев, сидел за широким столом, спиной к окну, чтобы свет падал прямо на бумаги перед ним. На столе лежали «Московские ведомости», сургучный нож, чернильница, песочница и счёты, а рядом — раскрытая табакерка.

— Давненько ты, Катерина, не бывала дома, — проговорил он негромко, хрипловато, чуть прищурившись. — Али по делу нынче приехала?

— С поклоном к вам пришла, батюшка, — сказала я спокойно. — Не жаловаться пришла и не просить… а совета спросить.

— Совета, говоришь?.. — тихо протянул он, задумчиво. — Ну что ж… коли так, садись. И ты, Иван, присядь.

Он указал нам на скамью напротив. Я сложила руки на коленях, перевела дух и начала прямо:

— Мы с мужем надумали пивоварню продавать.

— Оно и верно, — молвил он неторопливо. — Пиво нынче — дело дохлое. Барыши смешные, а расхода — тьма: и дрова вдвое вздорожали после московского пожара, а солод и вовсе по ломовой цене — втридорога продают. Народ после войны больше квас да брагу пьёт — оно подешевле выходит. Да и пошлины на питейное подняли… купец без счёта туда деньги льёт, а толку — грош.

Он махнул рукой.

— Дело не живое. Я ж говорил ещё два года назад, коли помнишь. Да вы с мужем тогда и слышать об этом не хотели.

— Знаю, батюшка, — я кивнула, не споря.

Он откинулся чуть назад.

— Продать можно. Только это полдела, — продолжил он. — А дальше что? В сундуке рублю грош цена. К делу деньги приложить надобно.

— Вот потому я и пришла к вам, батюшка, — тихо сказала я. — Совета искать, чтобы не наобум деньги тратить. Хотела бы… счёт с вами вместе составить. Сколько делу новому потребуется и где прибыток искать.

Он приподнял голову, в глазах зажёгся интерес.

— А дело какое надумали?

— Такое же, батюшка, что и у вас. — ответила я.

— М-да… — протянул он. — Наше льняное-то дело идёт исправно. На полотно спрос нынче добрый: всегда в цене, товар не залёживается. Держим прядильню да ткацкий корпус, люди всегда при деле. А кто вести-то дело станет?

Я выдержала его взгляд.

— Мы, батюшка. Иван да я.

— А супруг-то твой что ж? В сторонке будет стоять?

— Иван половину года за делом отцовым присматривает, — сказала я, чуть кивнув на юношу. — Не по слухам знает, как счёт держать.

Отец перевёл взгляд на сына. Тот не опустил глаз — сидел прямо, плечи ровные, лицо сосредоточенное. Он молчал и не прятался за мою спину.

— Полгода, говоришь… — медленно произнёс отец и кивнул сам себе. — Ну что ж…

Он чуть подался вперёд:

— Где ставить надумали?

Иван, до сих пор молчавший, поднял взгляд и не дожидаясь моего ответа, вступил в разговор:

— Купцы сказывают, на Яузской стороне дворы после пожара так и не подняли, вдовы продают за бесценок. Земля с водой, место ровное, и рядом люд — работницы.

Я с гордостью смотрела на Ивана. Он говорил обстоятельно, по-взрослому, не торопясь. Отец слушал и кивал, не перебивая. Я невольно выпрямилась, молодец, Ванюша, не зря провёл эти полгода в пивоварне отца — видно, что впитывал, слушал, запоминал. Настоящим хозяином растёт мой сын.

Отец согласно кивнул:

— Ага… вдовы… да, нынче дворов пустых много. И цена вниз ушла. Кто порасторопнее — тот и подберёт. Я и сам думал туда глядеть… под красильню. Вода там мягкая, проточная.

Отец поднялся, медленно, по-хозяйски, как человек, принявший решение.

— Хорошо. Раз намерение серьёзное — смотреть надо, не со слов решать. Поедем, покажу, как у нас дело держится, а уж потом станем прикидывать, как вам своё поставить.

— Тимошку кличь, — бросил отец ключнице. — Пусть бричку подаёт.

Мы с Иваном поднялись. Я уже собиралась надеть душегрейку, но отец остановил лёгким жестом:

— Не торопись. Поели ли вы?

Он посмотрел пытливым взглядом в упор сперва на меня, потом на Ивана, как умеют делать только родители.

Я поклонилась слегка:

— Сыты, батюшка. Благодарю.

Иван так же коротко и почтительно поклонился, благодаря за заботу.

Отец кивнул — строго, но с отеческим теплом.

Минуты не прошло, как во дворе заскрипели колёса и зафыркали лошади. Бричка у отца была широкая, на рессорах поновее чем наши, с овчинным пологом. Кучер Тимошка, морщинистый, жилистый старичок, снял шапку и кивнул:

— Куда прикажете, Иван Алексеич?

— На фабрику, — коротко ответил отец.

Дорога лежала мимо рядов лавок и мастерских. Я украдкой наблюдала за отцом. Он сидел прямо, лицо сосредоточенное. Он не просто «едет показать» — он уже небось прикидывает, как наше дело начать. Ну и повезло же Катерине с таким отцом.

Бричка свернула к большим воротам из тёмного, просмолённого тёса. Сверху — тяжёлая скоба, в стене — калитка с железным окладом. Тимошка постучал два раза.

Калитка приоткрылась, выглянул приказчик — плечистый, с загрубевшими руками, в потертом кафтане поверх домотканой рубахи. Увидел отца и поклонился в пояс:

— С приездом, Иван Алексеич.

— Открывай, — коротко сказал отец.

Тот бросился отодвигать засов и открывать ворота.

Мы вошли во двор — широкий, утрамбованный, с двумя корпусами по бокам: один — ниже, длинный, с узкими окнами под самым потолком — прядильня, другой — выше и просторнее — ткацкая.

Изнутри пахнуло влажной пряжей, прелым деревом и уксусом. Работниц почти не было — лишь две молоденькие девушки мели пол.

Отец повернулся ко мне и Ивану:

— Ну вот, это наше дело: лён да холсты. Воскресенье нынче, людей мало: до обедни работать не положено, а после девки только порядок наводят. Потому и осмотреть всё можно как должно, не в сутолоке.

Внутри было полутемно, лишь узкие лучи солнца пробивались сверху и ложились полосами на пол и неподвижные ряды деревянных громадин, ткацких станков.

Я подошла ближе. В углу валялись клубы пряжи, кое-где — обрывки ткани. У дальнего станка висела люлька — видно, работница работала с дитём при себе. Рядом — деревянная бадья с тёмной, мутной водой.

Вслух я ничего не говорила, внимательно слушая объяснения отца и приказчика, но в голове уже мелькали мысли. Воздух был тяжёлый, спертый — люди весь день дышат пылью, головы гудят, силы тают, надо наладить проветривание. Некоторые работницы приходят с грудными младенцами, а приткнуться им негде: нужно организовать тёплый угол, может даже поставить самовар. Руки моют все в одной кадке с мутной водой — значит, и рук не помыть толком, и ткань пачкается. Сюда нужен рукомойник. Красильню нужно обязательно. Ведь сколько сил и труда тратится на производство полотна, а основная прибыль достаётся тем, кто наше сырье перекрашивает и продаёт втридорога. Обрывки ткани топчут ногами как сор, а ведь их можно собрать и пустить в дело. На ум сразу пришли лоскутные одеяла, наборы для шитья. В женских руках даже обрезки ткани обернутся подстилками, мешочками, одеялами — ещё один источник дохода.

От нахлынувших идей у меня аж голова закружилась. Отец стоял чуть поодаль и молча за мной наблюдал.

Мы обходили корпуса неторопливо. Иван внимал каждому слову и задавал вопросы. Я же больше молчала, но смотрела жадно, прикидывая в уме, что тут поправить можно. Полотно тут ткут добротное, крепкое — да всё одно и то же, белое. А ведь стоит только добавить узор — редкий, свой, не заезженный — и цена сразу втрое поднимется. А если сделать каталог образцов… чтобы заказчик не «наугад» брал, а ткнул пальцем — это хочу. Да и почта ямская вон по всей России идёт — товар найдёт дорогу к покупателю. У меня аж руки чесались добраться до бумаги и всё набросать, пока идеи не растеряла…

Мы пробыли на мануфактуре больше двух часов. Когда вышли во двор, уже заметно смеркалось: сизый пар клубился над крышей, от реки тянуло влажной сыростью, морозец перехватывал дыхание. Отец шёл рядом неторопливо, сложив руки за спиной, видно было: не устал, а именно задумался, перебирая в уме наши вопросы и свои ответы.

— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — съездим поглядим Яузскую сторону.

Бричка уже ждала у ворот. Обратно ехали молча до отцовского дома: каждый думал о своём.

Лишь когда вошли в дом, я спросила:

— Батюшка… а не сыщется ли у вас свежая «Ведомость»?

Он приподнял брови.

— Газета?.. Да, есть, конечно. — он позвал ключницу: — Дарья, принеси подшивку в горницу.

— А газета-то тебе зачем? — повернулся он ко мне.

— Читать, батюшка. У нас дома последняя — за март месяц…

— За март? — он смотрел изумлённо. — Во как… чтоб у купца в доме — и без газеты свежей! Недогляд это.

Я чуть улыбнулась, чтобы смягчить:

— Всё руки не доходили, батюшка.

Отец покачал головой.

— Ну коли к делу тянет… это хорошо, — сказал он наконец.

Ключница принесла аккуратную стопку свежих ведомостей, прошнурованных бечёвкой.

— Дам тебе всё что есть за полгода… — сказал отец, подавая мне газеты. — Читай.

Я приняла, слегка поклонившись.

— Батюшка… можно вас спросить?

— Спрашивай.

— Если… девица в доме неродная… падчерица… — начала я осторожно подбирая слова. — Ей приданое отец или мать собирает? Как правильней будет, чтобы не обидно ей вышло?

В глазах отца мелькнуло понимание.

— О Марье речь ведёшь?

Я кивнула.

— Она мне как дочь, батюшка. Как лучше ей приданое справить? Чтобы по закону…

— Катерина, приданое падчерицы — дело мужнино. Что твой муж сочтёт нужным отписать ей — то и будет. Хочет — наградит, а не захочет — и нитки лишней не даст.

Он выждал мгновение… и добавил, уже иным тоном — ровным и твёрдым:

— У невесты — приданое отцовское. Как отец запишет, так и жить ей потом коли Господь супруга приберёт, чтоб дочь не осталась у порога нищей. По закону, как муж помрёт, а ты в вдовстве окажешься, даже если он в долгах, твоё приданое отдано будет тебе и твоим детям. Коли хочешь уберечь Марью — ещё до свадьбы записывай за ней движимое добро: бельё, сундук, серебро, корову али надел. То, что вписано в приданое писцом — непререкаемо. Ни у её отца, ни у мужа её будущего потом и слова против не будет. Только вот опись такую без главы дома не справить. Коли Степан своей руки не приложит, писец дело не заверит. Хоть ты сердце отдай — а закона другого нет.

Его голос стал глуше:

— Потому я твоё приданое и через писца справил, чтобы ни один зять, ни суд не покусились. Как бы судьба ни повернулась — твоё за тобой останется. Поэтому вот моё слово, дочь, что решишь Марье в приданое собрать, от имени моего дома, Лебедевых, справдяй, да через писца опись сделаем — как внучке, — тогда ни муж её будущий, ни отец слова супротив не скажет.

— Благодарю вас, батюшка за Марью.… — голос мой предательски дрогнул. — Простите… что прежде вас не слушала. И на свадьбе своей… дерзила, перечила… Я и не знала…

— Ты девкой была, — мягко, почти устало прервал он. — Тебе и незачем было знать. У девок так издавна ведётся — перед свадьбой все слёзы льют. То от стыдливости, то от дурости. А теперь ты и сама мать — уже не с девичьей головы судишь, а с хозяйской глядишь.

Мы вышли на крыльцо. Кучер уже подал бричку, Иван протянул руку, чтобы помочь мне забраться внутрь. И в этот миг я обернулась назад: отец стоял на пороге — глядел строго, но… по-доброму.

Я вдруг шагнула к нему — сама от себя не ожидая — и крепко обняла.

Не как девочка «батюшка, пожалей», как, наверное, не раз бывало с прежней Катериной, а уже как взрослая — с благодарностью за то, что он позаботился обо мне и теперь готов так же позаботиться о Марье.

Он сперва застыл, потом крякнул, крепко прижал меня в ответ, аж кости хрустнули, потом шумно выдохнул, шмыгнул носом и отвернулся чуть в сторону:

— Ну… ну… ступай уж. — пробормотал он с хрипотцой, растроганным голосом.

Откашлявшись, он дал нам время взобраться в бричку и добавил:

— Завтра с ранья жду. Коли за разум взялась — не оставлю без совета.