Глава 27

В среду утром мы с Иваном сидели в столовой над бумагами. Дом ещё не проснулся, а мы уже прикидывали расходы, составляли списки дел на день, на неделю, на месяц вперёд.

Пивоварню мы продали за семь тысяч двести. После уплаты долгов — по старым обязательствам, сырью, промысловому сбору, гильдейской записи, городским платежам и расходам по продаже — на руках осталось четыре тысячи четыреста рублей.

Самым большим был долг Горшкову — почти три тысячи, скопившиеся за несколько лет. С такими долгами неудивительно, что Степан надеялся решить дело браком Марьи. Я хорошо понимала: если бы нам пришлось возвращать Горшкову эти три тысячи после продажи пивоварни, ни о каком новом деле речи бы не шло. Купцы второй гильдии в таком положении быстро скатываются в третью — открывают мелкую лавку, а оттуда дорога одна: в приказчики к другим. В таких семьях сыновья уже не продолжают дело, а ищут службу, и лишь немногим удаётся выбраться обратно. А у меня трое сыновей, которым нужно оставить дело, и дочь на выданье.

Моя благодарность отцу не знала границ. Он не называл эту сумму долгом и не требовал возврата, просто погасил, но я всё равно вывела её отдельной строкой на полях. Иван это заметил и молча кивнул: такие вещи забывать нельзя, даже если мы и не можем вернуть деньги прямо сейчас. Мы отложили расписку отдельно — не для сегодняшнего счёта, а на будущее. Когда дело встанет на ноги, я хотела вернуть ему всё до последнего рубля.

За сгоревшую красильню со складами выходило три тысячи. После сделки у нас останется тысяча четыреста. Шесть сотен стоил сруб под красильню, три — сушильня. Починка складов, печи и дымоходы тянули ещё на двести с лишком, но за такие работы платили не целиком: мы дали задаток, остальное записали в счёт — до весны, как водится. Наличными на всё это уходило около четырёх сотен.

Котлы, чаны и манеры для набойки у нас были, как и большая часть сырья на складах. Единственное, что я заложила сверх необходимого, — почти триста рублей на свою затею с валами. И здесь тоже платили не сразу: внесли задаток, остальное — по готовности.

К весне мы выходили с обязательством в девять сотен рублей, зато и наличными у нас оставалось около восьми сотен — сумма достаточная, чтобы не сидеть сложа руки.

Ивану планирование пришлось по душе. Особенно радовали его аккуратные квадратики, что я рисовала перед каждым пунктом в списке, чтобы он ставил галочку по завершению или крестик, если к выполнению дела было препятствие.

Когда я пожала плечами в ответ на его вопрос, как называются такие списки, делая вид, будто и сама не знаю, он немного подумал и сам нашёл слово — расклад.

— Как в картах, — пояснил он. — Глянешь и всё наперёд видно: что первым идёт, что следом.

Как-то само собой вышло, без споров и лишних слов, что Иван взял на себя стройку, починку амбаров и печей, чистку и ремонт котлов, чанов и прочего. Мне же достались лавка, наём людей и счёт. Распределив обязанности, мы принялись за составление тех самых списков, которые Ивану так полюбились. Я прикидывала, сколько людей потребуется на первое время и как их расписать по найму: брать ли работников на приработок, или придётся платить подённо, и с чего вообще есть смысл начинать. Иван тем временем листал опись, помечая карандашом, что можно пустить в ход сразу, что сперва потребует починки, а что без толку держать и проще списать.

Каждый из нас работал молча, лишь изредка переговариваясь. Я подняла голову от бумаг и украдкой посмотрела на Ивана. Было приятно видеть с каким вниманием и ответственностью он подходил к делу, без суеты и показного рвения.

Спустя час в столовую вбежал Савелий. Зевая, он прижался ко мне тёплым со сна боком и затараторил, что Аксинья послала его звать Полину с девочками на кухню кушать, а Марьюшка накроет нам здесь, чтобы мы не отвлекались.

Сообщив новости, он тут же перескочил на другое: что слышал как во дворе ругался соседский конюх, а когда брат пошёл проверить, оказалось, ругался тот на гнедого, который так и норовит сбросить хомут, а ещё он узнал, что у соседей собака ощенилась за амбаром, и щенки там такие, что «прямо вот такие», — он показывал руками, расписывая их окрас, масть и поведение.

Я не мешала. Приобняв его, я поглаживала сына по спинке, давая выговориться. Он болтал без умолку, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, пока не послышались поспешные шаги в коридоре. В проёме двери появился Тимофей, умытый, бодрый и очень серьёзный. Он нахмурился, глядя на брата.

— Ты где запропастился? — проворчал он. — Я тебя по всему дому ищу. Тебе велели не мешать.

Савелий тут же начал оправдываться — что он и не мешал, он только сказать хотел, — но в ворчании и излишней строгости Тимофея я уловила тревогу. Поэтому я просто повернулась к нему и раскрыла объятия.

Куда только делся строгий старший брат: Тимофей шагнул вперёд и нырнул ко мне в объятия, крепко обхватив за плечи.

Я не спешила отпускать. Мама всегда говорила: если ребёнок обнимает, держать надо до тех пор, пока он сам первым не отпустит, когда успокоится.

Так я и сидела вполоборота, прижимая к себе Тимофея, а между нами, зажатый с двух сторон, устроился Савелий. Он не возражал — наоборот, довольно сопел, словно нашёл самое надёжное место на свете.

Наконец мальчики разомкнули руки, и Тимофей потащил брата к двери, приговаривая, что Аксинья велела подняться на чердак — искать люльку для малышки Полины. Савелий даже ахнул от восторга, наверняка представляя, какие «сокровища» их ждут на чердаке.

Когда дверь за ними закрылась, я услышала тихий хмык. Оглянулась на Ивана — он, как ни в чём не бывало, снова склонился над бумагами. Только на губах у него играла едва заметная улыбка.

— Название надо, — сказал он после паузы. — Чтоб в бумагах писать.

Я даже не задумывалась.

— Дом Кузьминых.

У Степана Кузьмина трое сыновей, и каждому здесь найдётся место — и в лавке, и в деле.

Иван кивнул. Он не улыбался, был серьёзен, но по тому, как блеснули глаза, я поняла — ему это пришлось по душе.

— Так и запишем, — сказал он.

Иван уехал на стройку, а я встретилась с Полиной в лавке, попросив Марью присмотреть за её детьми. Лавка преобразилась. К моему удивлению, с помощью Аксиньи и Марьи она за эти дни успела не только как следует её отмыть, но и навести порядок. Полина толково составила опись всего, что нашлось в лавке — от товара до инвентаря, и уже была готова начинать торговлю.

Молчаливая, собранная, она внимательно меня слушала и задавала вопросы, пока я обрисовывала наше общее дело и лавку. В её движениях чувствовалась обстоятельность, ни одного суетного жеста. Даже теперь, когда жизнь, казалось, выбила почву у неё из-под ног, в ней оставалось то самое достоинство, по которому сразу понимаешь — перед тобой купчиха, а не просто растерянная вдова.

— Ты ведь не просто лавку вела, — спросила я негромко. — У вас с мужем и дело было.

Полина вздрогнула, словно от болезненного воспоминания, но взгляда не отвела.

— Муж занимался ситценабивным промыслом, — сказала она уже ровнее. — И лавку держал. Промысел был небольшой, набойка ручная, манера простая. Я помогала со счетами. Дело шло. Не богато, но на хлеб с маслом хватало.

Она на мгновение умолкла, глядя куда-то мимо меня.

— А потом ему захотелось расширяться, — продолжила она. — Говорил: «Москва растёт, спрос есть, если не сейчас — так никогда». Взяли в долг, начали перестраиваться. Печь новую поставили, чаны заказали… да не успели.

Она сделала короткую паузу.

— Горячка его забрала. За несколько дней.

— За долги дело и лавку отняли. Родня его… — она сжала губы. — дом забрала. Мне сказали: «Не потянешь такое большое хозяйство, мы тебе угол найдём». Нашли. Сначала один, потом другой. В купеческую книгу меня не впишут: ни лавки, ни капитала, ни сына. С дочерьми — только при людях жить. Работала, где брали. Да кто ж вдову с грудным младенцем в дело пустит? Вот и шла на подённую. Пока сама не слегла. И если бы не вы… мы бы с девочками…

Она судорожно вздохнула и замолчала.

— Полина… — сказала я тихо. — Давай без «вы».

Она подняла на меня покрасневшие глаза и согласно кивнула.

— Ты знаешь ситценабивное дело, — сказала я, отвлекая её от горьких мыслей. — Не понаслышке.

Полина снова кивнула.

— Знаю. И узоры, и краску, и мастеров.

— Тогда вот что, Полина. Я передумала. Я больше не предлагаю тебе работу в лавке по найму.

Увидев, как она напряглась всем телом, я поспешила продолжить:

— Мне нужен управляющий на моём производстве. Тот, кто знает людей, краску и дело. И я предлагаю это место тебе.

Полина молчала. Я видела, как страх — что ей откажут прямо сейчас — медленно отпускает, уступая место надежде.

— Жалованья положить не могу, — сказала я, быстро прикинув в уме. — Потому рассчитаемся долей: в первый год — шестую, во второй — восьмую, а с третьего года — десятую часть чистой прибыли.

Полина помолчала, считая про себя.

— Щедро, — сказала она наконец. — Шестая доля — это немало. У нас с покойным мужем пятнадцать работниц было, в год выходило чистыми около полутора тысяч рублей. Муж на эти деньги дом поставил.

Она подняла на меня взгляд.

— А шестая доля — это больше двух с половиной сотен рублей в год. Управляющим столько не платят — им и ста рублей хватает.

Я кивнула.

— Знаю. Только у нас дело ещё на ноги не встало. Риск тут большой — и для меня, и для тебя.

Я помолчала, подбирая слова.

— Зато ты будешь работать не за страх, а за совесть. Как пойдёт дело в гору — так и твоя доля вырастет. Чем крепче станет производство, тем больше ты сама заработаешь.

Я посмотрела на неё прямо.

— Мне сейчас нужен человек, который будет держать дело, как своё. За это и готова пустить в долю. Ты согласна?

Она резко выдохнула, потом вдруг закрыла лицо ладонями, словно собираясь с силами. Несколько мгновений сидела так, не шевелясь. Потом резко опустила руки, выпрямилась и посмотрела на меня уже иначе — открыто и уверенно, хотя глаза блестели от сдерживаемых слёз.

— Я согласна, Екатерина Ивановна, — сказала она твёрдо. — Не подведу.

— Зови меня Катей. Тогда считай, что мы договорились, — сказала я и протянула руку.

Полина на миг стушевалась. Брови её удивлённо приподнялись — с женщинами не принято было ударять по рукам. Но она всё же пожала мою ладонь — крепко, по-деловому.

— Как приедет стряпчий, — добавила я, — составим бумагу и подпишем.

— Да я тебе и так верю.

— Только мы с тобой теперь вдовы, — сказала я тихо. — И не понаслышке знаем, чего стоят слова без бумаги.

Мы переглянулись и понимающе улыбнулись друг другу — без веселья, но с тем редким чувством взаимопонимания.

Чтобы сменить тему, я спросила:

— Скажи, а нет ли у тебя на примете надёжного человека — приказчика в лавку? Такого, чтоб дело хоть немного знал, но главное был честным и добросовестным.

Полина помедлила, прикидывая. Мне нравилась её вдумчивость.

— Есть один, — сказала она наконец. — Вернее, одна. Вдова. Детей нет. Потому и по лавкам её не берут — без семьи, без поручителей. Одна живёт.

Я кивнула.

— Тем лучше.

Полина облегчённо вздохнула и заговорила охотнее:

— Вдов нынче — пол-Москвы. После пожара сколько разорилось… хозяйства пропали. Муж помер — и всё. Без мужниного поручительства мастера разбежались, имущество по рукам пошло: что с молотка пустили, что родне мужа в управление отдали — а там уж как повернётся.

Она усмехнулась — коротко и невесело.

— Вдов в купеческую книгу и не вписывают, ежели нет поручителя. Мне купцы, с которыми я не раз дело имела, прямо говорили: «Ты, Полина, женщина. Сегодня подпишешь, завтра передумаешь. А потом с кого взыскивать, коли ни мужа нет, ни сына?» Вот и весь разговор.

«Надо бы законы посмотреть», — мелькнуло у меня в голове. — «Не может быть, чтобы для таких случаев не было ни одной лазейки». Отцов-то стряпчий, Семён Яковлевич, человек толковый — с ним и посоветуюсь.

«Запреты запретами, — усмехнулась я про себя, — а в жизни всегда найдётся обходной путь».

Марья заглянула в лавку:

— Матушка, к обеду зовут.

Я кивнула пообещав скоро подойти. В доме с некоторых пор мы ели в две смены: сперва дети, потом — взрослые.

После обеда я задержалась на кухне с Аксиньей. Она, как всегда, хлопотала у печи, но краем глаза следила за мной, чуя, что разговор будет не о щах.

— Надо бы кухарку нанять, — сказала я просто. — Одной тебе теперь тяжело.

Аксинья так и замерла, прижав к груди полотенце.

— Господи, да откуда ж в хозяйстве деньги-то на жалованье? — всплеснула она руками. — И так ведь: и лавка, и дело новое… одни расходы. Да и мешаться она тут будет… а я что? Я-то что делать стану?

— А ты и будешь учить её, да указывать, что делать, — сказала я спокойно. — Потому и говорю: сама выберешь человека.

Аксинья недоверчиво прищурилась.

— Ишь ты… — протянула она. — Гляди-ка, деловая стала, Катерина Ивановна.

Чуть погодя, уже примирительно:

— Ну, говори тогда прямо: что ещё удумала?

— Кухарку — на каждый день, — начала я перечислять. — Надо ещё подёнщицу: на мытьё, на чистку, на мелкую работу, да и за детьми присмотреть. И мужичка, что на приработке, при дворе оставить подёнщиком — за лошадьми, за сараями, за всем хозяйством ходить: дрова колоть, воду носить.

— Так Иван так-то справлялся… — пробормотала она.

— Теперь-то всё иначе, — заметила я. — Ивану весь день при деле быть надо. Во дворе ему не управиться.

Аксинья вздохнула, но спорить не стала.

— Коли скажешь, Екатерина Ивановна, — сказала она наконец. — Поспрошаю. Есть у меня на примете одна вдова — тихая, работящая. И девка при ней, на подмогу.

В этот момент из сеней донёсся голос Ивана. Он вошёл быстрым шагом на кухню.

— Пора, матушка, — сказал он. — Иван Алексеич ждёт. Бумаги на красильню готовы.

Я кивнула и, выйдя следом за Иваном в сени, начала натягивать сапоги.

— Скажи Полине, я завтра с утра с ней встречусь, — сказала я Аксинье уже на ходу. — Продолжим разговор. Пусть пока подумает, кого можно нанять.

Аксинья закивала, а потом, словно спохватившись, всплеснула руками. Быстро метнувшись на кухню, она тут же вернулась с пирожками.

— Да что ж это делается, дитё-то некормленное! — запричитала она, суя Ивану в руки угощение.

Он ничего не ответил — только усмехнулся, на ходу откусил пирожок и уже через мгновение был во дворе, у повозки.

Аксинья перекрестила нас обоих в спину, бормоча вполголоса молитву.

Мы поехали в город крепить купчую крепость на красильный двор по Яузе.