Глава 28

На следующий день, когда я пришла в лавку, Полина готовила её к открытию: раскладывала по полкам деревянные ящики со свечами, рулоны сурового холста, ряднину да мотки пеньки — то, что осталось от пивоваренного хозяйства и пригодилось на продажу. Услышав мои шаги, она обернулась, и лицо её сразу просветлело.

— А я людей приметила, — сказала она вместо приветствия. — С рання сбегала в ряды, да по лавкам поспрашивала.

Я усмехнулась про себя: вот уж действительно — не теряет времени. Ещё вчера она сидела тихая, бледная, уставшая, с красными глазами, полными непролитых слёз, и казалось, боялась лишнее слово сказать, чтобы не прогнали. А сегодня — глаза живые, движения уверенные, голос деловой полон энергии. Именно такие люди и нужны в новом деле.

— Садись, рассказывай.

Мы устроились за прилавком, плечом к плечу. И в этот миг я вдруг остро почувствовала: вот так и должно быть. Не «хозяйка и наёмная работница», а две женщины, которым жизнь не оставила выбора. Две вдовы, у которых за спиной дети и пустеющие сундуки, а впереди — либо дело, либо нищета.

— Вдовы пойдут охотнее всего, — тем временем докладывала мне Полина, перелистывая страницы. — Те, кто при деле бывал. Да только… — она запнулась. — У кого один, у кого двое детей. Тем, у кого трое или четверо, да малыши совсем, я откажу.

— Почему? — уточнила я, хотя и догадывалась, судя по тому, что видела у отца на производстве.

— Работать-то они готовы, — сказала она. — Да только куда с детями? А некоторым и оставлять их не с кем.

— А вы с мужем как справлялись? — спросила я. — Не брали таких?

— Как не брать-то, матушка? — вздохнула она. — Дети-то у всех есть: и у замужних, и у вдов. Оставляют у чужих, к лавкам али к столбам привязывают, старших за младшими приставляют… А ежели совсем несмышлёныши — так и с собой носят, что поделаешь.

Мне стало не по себе — слово «привязывают» резануло по сердцу. Звучало откровенно дико, но я понимала и другое: у них просто не было иного выхода. Уж лучше так, чем ребёнок, утопший в колодце, погибший от ожогов или замёрзший во дворе, — такими заметками пестрела рубрика «Происшествия» в ведомостях.

— Да только коли дети шум поднимут, плачут, бегают, — хозяину того не надо. Из-за этого матерей и гонят. Или сама уйдёт, не выдержит, или скажут: «Иди, не мешай делу».

Я помолчала, перебирая в голове варианты. Сам собой напрашивался самый простой.

— Тогда будем делать иначе, — сказала я. — При красильном дворе поставим сруб. Тёплый. Не под работу. Для детей.

Она моргнула.

— Как это… для детей?

— Чтобы были под присмотром, — пояснила я. — Не бесплатно, конечно. По копейке в неделю. Зато мать знает: ребёнок рядом, цел, накормлен.

— Да кто ж согласится за выводком-то смотреть? — растерянно спросила Полина. — Да и копейка — это буханка хлеба… жалко её, коли ребёнок и так рядом может быть.

— Так они же сами и будут смотреть, — сказала я. — По очереди. Эту неделю — одна, следующую — другая.

Полина замолчала, смотрела в одну точку, обдумывая моё предложение. Я её не торопила.

И вдруг она вскинула голову. Глаза её округлились, губы приоткрылись.

— Так это ж… — медленно произнесла она. — Каждая копейку отдаст… а потом обратно её и получит. Да и ежели кто станет спустя рукава глядеть — другие ж её поедом съедят. Потому что деньги-то свои, кровные, плочены…

Она осеклась и осторожно добавила:

— Так не делают. Я такого отродясь не слыхала.

— Мало ли где чего не делают, — улыбнулась я. — А у нас будут. Люди при деле, дети под присмотром — и порядок.

Полина выдохнула.

— Тогда вдовы пойдут, — сказала она уже уверенно. — Да так пойдут, что только успевай глядеть да выбирать. И замужние тоже. Людей будет с лихвой.

Я приписала в свой листок: «Изба для детей». Подумав, добавила: «Дьячок из прихода?» — надо бы у батюшки узнать, можно ли его к детям приставить грамоте учить. А пока Марья да мои мальчишки помогут: и в игры с младшими сыграют, и букварь старшим покажут.

Полина тем временем читала вслух списки.

— Прасковья Филипповна. Краску знает, при ситцах десять лет. Муж в двенадцатом помер.

— Дарья — набойку умеет, манеры не портит.

— Евдокия — по холсту аккуратная, глаз верный.

— Мужиков берёшь? — спросила я.

— В набойку — нет, — покачала головой Полина. — Там рука мягкая нужна. А вот с чанами, на растопку, да на подвоз — без них никак.

Мы начали править мою изначальную смету — зачёркивали, дописывали, пересчитывали. Числа медленно ползли вверх, и я всё яснее понимала: тянуть нельзя, надо начинать работать и получать прибыль уже сейчас, не дожидаясь весны.

— Завтра с работницами поговорим, — сказала я наконец, откладывая перо. — Красильня всё ещё строится. И сруб под детскую избу тоже не завтра будет.

Я на мгновение задумалась, прикидывая в уме, как лучше организовать дело, чтобы не терять ни дня.

— А пока предлагаю начать при отцовом деле, — добавила я. — Он говорил, что изба у него там тёплая пустует. Тканей у нас на складе на списание хватает.

Полина подняла на меня глаза. Я увидела, как в них вспыхнул живой, цепкий огонёк.

— Тогда артель пока будет, — она одобрительно закивала, поймав мою мысль с полуслова. — Ежели место есть и тепло — грех не начать.

Я посмотрела на неё и вдруг ясно почувствовала: да, с этой женщиной можно горы свернуть. Не потому, что она соглашалась со мной во всём, а потому что думала она по-хозяйски, оценивая ситуацию быстро и трезво.

Полина снова склонилась над тетрадью. Теперь она не просто зачитывала список, а делала пометки.

— Вот этих можно брать сразу, — бормотала она. — А этих — пока в уме держать. Когда дело развернём.

— Сколько выходит? — спросила я.

— Женщин — двенадцать, — ответила она, не поднимая головы. — Мужиков — двое. Да ещё пару мальцов не помешало бы: воды натаскать, принести-подать, да сбегать куда.

Я быстро прикинула в уме цифры и, вписав расходы за наём на первый месяц, дописала в своём листе: «Ивану — договориться с Ковалёвым о сроках. Срубы под детскую избу и артель. Дата».

О том, что артель я собираюсь оставить при производстве и в будущем — не только ради заработка, но и как место обучения для подростков, — я пока решила Полине не говорить. Хватит с неё на сегодня нововведений.

Но мысль об этом не отпускала. Идея открыть своеобразные мастерские прочно засела в моей голове. Артель могла стать не просто временным решением в ожидании строительства «Дома Кузьминых», а целой системой: чтобы мальчишки и девчонки не бегали за копейки на побегушках в чужих лавках и дворах, не маялись без дела и не привыкали к случайному заработку, а сызмальства учились ремеслу, счёту, аккуратности и ответственности, получая плату за свою работу и за ученье при деле.

В двадцать первом веке это назвали бы училищем. Здесь же — просто работа в фабричной артели, а по сути — оплачиваемое обучение и шанс на лучшее будущее.

Полина тем временем показала мне список имён.

— Этих я нынче же обойду… Чтоб завтра поутру были на месте.

— Предупреди, что дело сперва будет при отцовом производстве, — добавила я. — Чтоб потом недовольства не было.

— Так и скажу, — кивнула Полина. — С весны на Яузе.

Мы сошлись на том, что с красильней торопиться не будем. Сруб пока не готов, печь не починена. Зато набойку можно было начинать хоть завтра.

Полина стала перечислять вслух, записывая всё необходимое для ситценабивного дела:

— Холст выбеленный, ровный… доски под узор — старые есть, но пару новых резать придётся… столы крепкие, чтоб не шатались… тазы, вёдра… уксус нужен, без него краска «поползёт»… зольный щёлок… охру возьмём и синь…

Мы сверили список с описью. Почти всё, что нужно, уже было на наших складах. Решив начать без сложного окрашивания, мы остановились на аккуратном узоре по светлому полотну. Пусть наши мастерицы сперва набьют руку.

Когда с производством определились, разговор сам собой перешёл к сбыту.

Лавка — дело хорошее, спору нет. Но мне хотелось большего. Я расспросила Полину, как возят товар в другие города, как держат дело те, кто не ограничивается одной лавкой в ряду да ярмарками.

Полина пожала плечами:

— Кто побогаче — те лавки в других городах открывают. Приказчиков сажают — таких, что и счёт знают, и за порядком присмотрят. Да это уж купцы первой гильдии, не наш размах. А кто победнее — тем коробейники в помощь.

Она поморщилась:

— Народ они ненадежный. Сегодня здесь, завтра — ищи ветра в поле. И люди им не больно-то верят: боятся, что товар гнилой подсунут, а то ещё и с деньгами пропадут.

Она говорила спокойно, без осуждения — как о давно заведённом порядке, с которым не спорят.

— А дороги… — продолжила она. — Дороги у нас сами знаешь какие. Не всякому по силам в большой город выбраться. Вот и берут люди ткань попроще, что под рукой. Разве что с оказией кто в город поедет — тогда уж закупят впрок и на свадьбу, и на крестины, и на большую обнову.

Я невольно вздохнула. При таком раскладе развернуться быстро и широко было трудно — почти невозможно.

И тут меня словно осенило.

— А ямская почта? — спросила я.

Полина вскинула голову.

— Почта?..

— Заказы письмом по ямской почте, — сказала я.

Объяснять долго не пришлось.

— А как уследить-то? — тут же спросила она по-деловому. — Ежели скажут: не довезли, али кто по дороге присвоил?

— Потому и не на словах, — ответила я. — а под запись делать надобно.

Мы разложили перед собой чистые листы и прямо на месте начертили простую таблицу: имя заказчика, город, номер товара, сколько аршинов заказано, цена, отметка о платеже и о получении. Взяв ножницы, я сделала аккуратные надрезы между пронумерованными квитанциями — их оставалось только оторвать.

— У каждого заказа — номер, — объясняла я. — И квиток о получении. Эта часть остаётся у нас, другую отрываем и отдаём покупателю. Получил заказ — расписался. Нет подписи — значит, и разговор другой. Спрашивать будем уже с нашего приказчика.

— Хлопотно, конечно… — протянула Полина. — По первому разу-то. Зато ежели наладить — всё как на ладони будет. И лавки открывать не надо

Она вдруг нахмурилась.

— Только мужиков покрепче надо приказчику в помощь нанять, — сказала она. — Сундуки-то с тканями таскать, чтоб товар лицом показать.

— А зачем сундуки? — не выдержала я, усмехнувшись. — Обожди минутку.

Полина проводила меня взглядом, а я уже шла быстрым шагом в горницу. Вернулась почти сразу, прижимая к груди альбом для рисования — тот самый, над которым просидела весь прошлый вечер, когда в доме все давно улеглись.

Я положила его на прилавок и раскрыла.

Вместо рисунков — аккуратно пришитые лоскуты ситца, найденного в сундуках. Каждый — ровно подогнан, края подшиты, под ним — подпись, номер и цена за аршин.

Полина смотрела, не моргая.

— Вот так, — сказала я тихо, давая ей рассмотреть образцы. — Пусть выбирают. Не на слово верят приказчику, а своим глазам и на ощупь.

Полина осторожно потрогала ткань.

— Закажут по номеру. А ткань доставим потом. Ямской почтой.

Она медленно выпрямилась, приложив руку к груди.

— Господи… — выдохнула она. — Да ведь это ж…

Она не договорила, но по тому, как загорелись её глаза, я поняла: альбом с образцами пришёлся ей по душе. И тут её словно прорвало. Полина заговорила сразу обо всём, не переводя дыхания: о купцах, которые с радостью возьмут такой товар на комиссию — места почти не занимает, а выгода ясна.

Она ходила по лавке, размахивая руками, останавливалась, снова принималась говорить о том, что ситец теперь можно дозаказывать по мере надобности, а не держать в лавке залежи, что покупатель наконец-то будет выбирать не из того, что осталось, а то, что ему по душе, о ярмарках, где с таким альбомом можно торговать не хуже, чем с полным возом тканей.

Под конец её пламенной речи, она вдруг осеклась, сама себя обрывая.

— А справимся ли? — спросила она уже тише, без горячности. — Манерами-то долго работать… Ежели заказы польются рекой, да как же нам поспеть?..

— Справимся, — кивнула я. — Было бы дело, а руки найдутся.

Про валы и ускорение производства я пока молчала — не время. Но внутри была уверена: были бы заказы да сырьё — с остальным управимся.

Чтобы отвлечь её от тревожных мыслей, я перевернула лист альбома и показала ей наш знак — простой, с тонкими завитками, чёткий и ясный: «Дом Кузьминых».

— Надобно оттиск сделать, — сказала я. — Этим и будем метить товар. Чтоб с первого взгляда знали, откуда ткань.

Я провела пальцем по рисунку.

— И продавать будем не только аршинами, как заведено, а отрезами: кому на платье, кому на рубаху, или фартук, кому на детскую обнову. Так людям удобнее — и товар быстрее пойдёт.

— Тогда и ярлычок надобен, — задумчиво кивнула она. — Чтобы сразу видно было. Свекровь моя покойная чай покупала — редкий, индийский. Так там к каждому мешочку бумажку привязывали, с печатью и вензелем. Не для красы, а чтоб всякий видел: товар известный, не подмена. Потому и покупали без торга.

— Будет тебе ярлычок, — улыбнулась я. — На каждом отрезе.

Затем мы перешли к счёту. Я показывала как развести приходно-расходную книгу на три: одну — на закупку сырья, где будет видно, сколько холста произведено и почём взяли суровье, другую — на оплату мастеров, кому, за что и когда, третью — на продажи.

Полина внимательно следила за пером: за ровными делениями, аккуратными строками, чёткими подписями вверху листа. Она ничего не говорила, только удовлетворённо, с пониманием кивала. Было видно, что порядок ей по душе не меньше, чем мне.

Не успели мы закончить, как дверь хлопнула, и в лавку вошёл Иван.

— Вы что ж, про обед забыли? — спросил он с улыбкой.

Полина всплеснула руками:

— Ох, девочки-то мои…

— Уже на кухне, — успокоил он. — Сыты.

В кухне было тепло и светло. От печи тянуло жаром, пахло мясным пирогом и щами. За столом Тимофей сидел чинно, по-взрослому выпрямив спину. Перед ним лежал раскрытый букварь, и он терпеливо водил пальцем по строкам, проговаривая вслух:

— Ба… бо… бу…

Старшая дочка Полины, Алёна, тянулась к книге, повторяла за ним, сбиваясь и краснея, но старалась изо всех сил.

Рядом Савелий устроился у люльки и играл с младшей, Дуняшей, в кукушку: прятался за край стола, потом вдруг выныривал, изображая разных животных.

— А теперь кто? Му-у!

Дуняша заливалась звонким смехом, выгибалась в люльке и хлопала ладошками.

Люлька была старая, потёртая, но чисто выскобленная; дно подбито свежей дощечкой, бечёвка видно заменена.

Я вопросительно посмотрела на Марью.

— На чердаке нашли, — улыбнулась она. — Мальчишки вчера весь день лазили. Вместе отмыли, вычистили, а дядька Савва починил — дно подлатал да перекладину укрепил. Авось ещё послужит.

Савва — подёнщик при дворе, молчаливый, степенный мужик — стоял в сенях, неловко переминаясь с ноги на ногу, будто не знал, куда себя деть, но по взгляду было видно: своей работой он гордился.

За обедом я вкратце рассказала Ивану о наших планах. Он ел молча, слушал внимательно, изредка задавая короткие вопросы — про артель, про избу, про то, как будем с детьми управляться.

— С Ковалёвым поговорю, — сказал он наконец, отставляя миску. — По срокам и по срубам. После обеда съезжу, разузнаю всё точно.

Когда все разошлись по делам и дом снова притих, я взяла у Аксиньи швейный набор и поднялась к себе. Достав из сундука выбеленный холст, я разложила его на столе, расправляя ладонями складки.

Для артели у меня зрела ещё одна задумка — такая, что позволила бы пустить в дело лоскуты ткани, что прежде шли лишь в стёжку, на набивку, да заплаты.

Я села, взяла ножницы и принялась за работу. Завтра утром, к первой сходке артели, мне нужны были готовые образцы.