Глава 29

С раннего утра во дворе было людно.

У ворот жались к забору женщины в тёмных платках, в старых, но аккуратно заштопанных сарафанах, в потёртых душегрейках и полушубках поверх, с узелками в руках: у кого холщовый мешок, у кого платок, стянутый бечёвкой, у кого корзинка с крышкой, прихваченная ремешком. Больше половины пришли с детьми. Сонных малышей, укутанных в шали, держали на руках, тех кто постарше прятали за спины, будто из-за них могли отказать не глядя.

Мужики тоже были. Они держались особняком, ближе к сараю, с шапками натянутыми на лоб, в армяках, подпоясанных верёвкой, переминаясь с ноги на ногу, сразу видно, не любят стоять без дела. Тем более вот так, перед всеми, будто на смотринах. Но и уходить никто не решался.

Мороз щипал щёки, изо рта у людей шёл пар. Как только мы с Полиной вышли на крыльцо, во дворе сразу стихло.

— Подходите по одному, — шагнула вперёд Полина. — Не толпитесь. Сначала — разговор.

Первой подошла женщина лет сорока — высокая, сухощавая, с запавшими щеками. Платок на ней был потёртый, но чистый, завязан аккуратно.

— Прасковья? — спросила Полина. — На Сретенке работала?

— У Черепановых, — ответила та кивнув, — в щёлоке варила, полоскала. Доски под набойку чистила, краску разводила, золу носила.

— Дети есть?

— Двое. Старший при людях, в подмастерьях. Младшая со мной.

Женщина оглянулась, и из-за её спины вышла девочка — лет пяти, серьёзная, с косицей, спрятанной под тёплый платок.

Полина одобрительно кивнула.

— Где живёте?

— После смерти мужа к тётке перебрались… на Яузу.

Полина сделала пометку в тетради.

— Ладно, поедете с нами. Там и скажем, что делать.

Прасковья низко поклонилась и отошла к забору, прижимая узел к груди. Дочь пристроилась рядом.

Следом подошла совсем молодая женщина, худенькая, но бойкая, с ясным взглядом и быстрой улыбкой.

На руках у неё вертелся мальчишка лет двух в поношенной овчинной шубейке. Он крутился, тянул мать за платок, что-то лепетал, а она ловко придерживала его одной рукой.

— Я Авдотья… — женщина запнулась. — вдова…

— Что умеешь?

— Шить умею… и по дому всякую работу, — заговорила та торопливо. — Рубахи, подолы подшивать. На продажу шила немного… по знакомым. Муж по осени помер. А везде отказывают — с дитём не берут.

Она перевела дыхание и добавила тише:

— Я не ленивая, матушка. Работать люблю. Учусь быстро.

Полина на миг вопросительно подняла на меня глаза. Я кивнула, не раздумывая. Если она и удивилась моему выбору, то виду не подала. А я сразу решила: Авдотья, молодая и расторопная, и лучше неё для пригляда за детьми нам сейчас не найти, а ремеслу уж потом обучим.

— Бери узел и становись вон туда, — сказала Полина. — Возьмём.

Авдотья на мгновение замерла, словно не поверив услышанному, потом крепче прижала ребёнка и поспешно отошла, встав рядом с Прасковьей.

И так, одна за другой, к Полине подходили работницы.

Она их коротко опрашивала: где работали, что умеют, сколько детей, где живут, некоторых знала по именам. Она всматривалась в их руки, лицо, одежду, проверяя, кто чистоплотен и кто привык к работе. Новые имена Полина вписывала в тетрадь, а напротив тех, что уже значились в списке, ставила отметку.

Через час всё было решено. Полина подвела итог так же спокойно, не повышая голоса, но во дворе услышали все:

— Женщин берём двенадцать. Двое мужиков — на подвоз, на печь, на тяжёлое, да двое парней на подхвате.

Она окинула взглядом тех, кто остался.

— Остальные — после Фомина воскресенья приходите. Бог даст, ещё людей возьмём.

По двору пошёл шёпот. Те, кого не взяли, начали расходиться, кланяясь на ходу.

Полина чуть помедлила и заговорила с теми кто остался:

— Работу начинаем по звону. С утра — звон, к обеду — звон, к концу работы — звон.

По толпе пробежал негромкий ропот.

— Неужто раньше погонят? — донёсся чей-то шёпот с задних рядов. — Чтоб недоплатить?..

Я шагнула вперёд.

— После звона, коли нужда будет, работа пойдёт сверх меры, — пояснила я спокойно. — За неё платим отдельно. Не убыль вам будет, а прибыток.

Наступила тишина. Женщины переглядывались, кивали.

— Расчёт — по пятницам. Пропущенный день — без платы. Работать в чистом, — продолжила Полина. — Перед работой руки мыть. Манеры и ткань беречь. За порчу — взыщем. Кто близко — добирается сам. Кто далеко — поутру будет повозка, к вечеру — обратно. В избу где работа детей не пускать. За малыми будет присмотр.

По толпе снова прошёл недоверчивый шёпот.

— За детьми будете смотреть по очереди, — сказала я. — У кого день пригляда — та в артели не работает, но и без платы не останется: по копейке в неделю с человека. Всё по совести.

— А ежели кто откажется? — спросила Евдокия, прищурившись.

— Тогда и в артели ей не быть. Первая за детьми — Агафья. — я кивнула в сторону молодой женщины.

Та смотрела на меня широко раскрытыми глазами, потом заметив, что на неё все обернулись, поспешно закивала, прижимая ребёнка к себе.

— Пьянства, брани и ссор не потерпим, — сказала Полина жёстче. — Кто начнёт — уйдёт без расчёта.

Потом голос её чуть смягчился:

— Захворала — скажи. Совсем с ног валиться не заставим. Лёгкую работу найдём: в лавке подсобить, при счёте помочь.

Несколько человек перекрестились. Потом одна из них шагнула вперёд и поклонилась, за ней — другая, соглашаясь и принимая порядок.

Из-за ворот показались подводы. На одной сидел Иван, на другой отцов Тимошка на козлах.

Работницы рассаживались тесно, помогая друг другу, дети жались к матерям. Мужики да парни пошли следом, благо идти было недалеко.

Рядом со мной, прижавшись, устроились Тимофей и Савелий: Тимофей — серьёзный и деловой, Савелий — чуть ли не подпрыгивал на месте от восторга, будто это поездка на ярмарку, а не на работу. Марья вынесла мне корзину с пирожками к воротам. Мы решили, что сегодня она останется дома с Аксиньей и Полиниными детьми.

— Ну, — сказала я громко, — с Богом.

Отец выделил нам тёплую избу при деле — с лавками вдоль стен да большим столом посередине. А Агафье с детьми на первое время отвели сторожку. Там было тепло и безопасно. Детей можно было вывести во двор побегать, а потом снова усадить к печи греться.

Отправив Ивана с мужиками на Яузу — забрать со склада холст и манеры, — мы принялись за дело. Женщин сразу разделили.

Тех, кто знал набойку и умел работать с узором, Полина посадила за большой стол. Для остальных, у кого рука была лёгкая и к шитью привычная, мы притащили второй. Я разложила образцы и стала объяснять, с чего начнём.

Ткань я решила продавать не только аршинами, как заведено, но и отрезами — уже отмеренными и готовыми к шитью. Обычно её брали помногу, десятками аршинов, на всю семью сразу и впрок — потому и покупали редко. А кто не мог себе такого позволить, перешивал старое или шил из остатков.

Я же решила продавать небольшие отрезы — под рубаху, под платье, под передник. Женщине не придётся дожидаться большой покупки: она возьмёт по нужде и недорого, а нам пойдёт доход с оборота.

Я показала чепец, передник и Саввину рубашонку, которые распорола накануне, разложив их на столе. Показала, где мылом наметить сгиб, где пройма, где завязки.

Одна из женщин тут же закивала:

— Портной так же делал… я у него служила, покуда он не помер.

Я положила рядом листок с простой схемой — не для продажи, только для показа: где сложить, где прошить, где подогнуть. Ничего мудрёного.

Убедившись, что с отрезами и разметкой всё понятно, я отложила ткань и перешла ко второй задумке.

На днях я заметила, как Полинина Алёнка возится в углу с куклой-скруткой — тряпичной, без глаз и лица, из лоскутов, перетянутых ниткой, без единого шва. Не игрушка в привычном смысле, а скорее, тряпичная фигурка, которую кладут младенцу в люльку как оберег, а потом, когда ребёнок подрастает, дают ему поиграть.

Я невольно вспомнила ту куклу, что нашла в своём сундуке: сшитую из ткани, в нарядном сарафане, с фарфоровым личиком и кружевным чепчиком. Судя по всему позволить себе такую мог не каждый. Катин отец свою дочь баловал: для большинства такие игрушки — редкость и роскошь.

Я расспросила Марью — у неё такой куклы никогда и не было. Аксинья только рукой махнула: баловство, мол, у детей скрутки есть для люльки, не для игры.

А вот Марьюшка, помявшись, всё-таки попросила показать ей мой образец. Она взяла куклу бережно и по глазам её было видно: она ей понравилась.

Тогда-то у меня и появилась идея, которую я озвучила работницам:

— А почему бы нам не делать кукол? Не дорогих, — продолжила я, показывая свою поделку. — Простых, тряпичных. С одеждой, чтобы ребёнок мог и поиграть, и переодеть. Шьются они быстро, лоскутов у нас хватает — платить за сырьё не придётся, всё пойдёт в дело.

Куклу взяла одна из женщин, потом другая. Передавали её друг другу осторожно, будто боялись помять. Кто-то оглаживал сарафан из синего лоскута, кто-то улыбался.

— Гляди-ка… — шепнула одна. — И сарафан как настоящий…

— А одёжку другую тоже можно? — робко спросила вторая.

— И переднички, — тут же подхватила ещё одна.

Слово за слово и список возможных товаров разросся: куклы, одёжка к ним, мешочки, небольшие подушки и наволочки, отрезы на передники, чепчики и косынки, — всё это можно было шить из остатков, не выбрасывая ни пяди ткани.

Я показала, как мы будем продавать товар: аккуратно скрученные отрезы, перевязанные бечёвкой, с небольшим ярлычком со знаком нашего дома.

Отправив парней собрать ненужные лоскуты при отцовом деле, мы принялись распределять работу. Когда я сказала, что каждая может выбрать себе дело по душе, женщины застыли, недоумённо переглядываясь. Судя по их реакции, мои слова прозвучали для них слишком непривычно: работу обычно не выбирали — брали ту, что давали.

— Не по прихоти, — пояснила я, исправляясь. — А по умению. У кого что лучше выходит — за то и берись.

Меня наконец поняли и вскоре изба наполнилась не разговорами, а звуками работы: мягким шорохом ткани, сухим скрипом лавок, стуком ножниц по столу. Дело пошло.

Я раскрыла тетрадь для счёта товара. Пока я собиралась платить работницам понедельно — так выходило выгоднее, когда дело только вставало на ноги. Весной же, когда откроется красильня и работа в ней пойдёт полным ходом, я собиралась перевести артель на сдельный расчёт — за готовые комплекты. Тогда молодые и неопытные смогут также учиться делу, получая заработок.

Ближе к обеду я пошла проведать детей. Из сторожки и со двора то и дело доносился смех: малыши лепили снежки, катали чурбачки, и затевали возню у поленницы.

По моей просьбе Тимофей с радостью побежал ставить самовар. Когда колокол пробил два раза к обеду, работа остановилась. Агафья привела детей из сторожки, женщины усадили их рядом с собой, развязали узлы, достали принесённую снедь из дому.

Когда сын принёс самовар и водрузил его на рабочий стол, в избе на миг воцарилась неловкая тишина. Я пригласила женщин к столу, дети несмело потянулись следом.

Чай пили не все разом, а по нескольку человек. Ткани убрали на лавки, освободив место. Корзину с пирожками я поставила на стол и стала раздавать угощенье, которое с утра напекла Аксинья с помощницей.

За столом было тихо. Дети, прижавшись к матерям, ели чинно, не баловались, словно и сами чувствовали, насколько подобное чаепитие было необычно. Никто не засиживался: работницы допивали чай, крестились, кланялись, благодарили и расходились по местам.

Последняя группа ещё допивала, когда в избу вошёл отец. Он окинул взглядом стол с самоваром, женщин с детьми, рабочие лавки — и не сказав ни слова, только кивнул, будто всё увиденное укладывалось в привычный ему порядок.

Когда дети поели, Агафья собрала их и увела обратно в сторожку. Послеобеденный колокол ещё не звонил, а женщины уже убрали со стола, прибрали посуду и в избе зашуршала ткань. Без напоминаний, они сами вернулись к работе.

Отец прищурился, провожая взглядом самовар, который Тимофей тащил в сторожку.

— Чаепитие, ишь, удумала, — пробормотал он, наклонившись ко мне. — Веселее, поди, с пирогами-то. Только гляди — на угощениях и разориться недолго.

— Чай — за мой счёт каждый день, — ответила я. — А пироги только раз в неделю.

Отец усмехнулся.

— Гляди-ка… Теперь и мои, поди, самовара ждать начнут. — он помолчал, потом махнул рукой. — Да и ладно. Чай — не разорение. Поставим.

Он больше ничего не сказал, но его одобрительный хмык был для меня дороже слов.

Дело пошло дальше ладно и споро. Я принимала работу. У одних выходили ровные отрезы под рубахи и передники, у других — первые мелкие вещи: аккуратные, хоть и не без огрехов. Где шов ложился ровно и край был чисто подшит — я кивала и откладывала в сторону. А где ткань перекашивало или стежок «гулял» — возвращала обратно, без брани, на доработку.

Первые готовые куклы и одёжка к ним вызвали всеобщее оживление. Их передавали друг другу, рассматривали. Кто-то робко спросил, за сколько мы их продавать станем. Я прикинула вслух: тряпичная, простая, но ладная кукла без лица могла пойти по десять, а то и пятнадцать копеек. Не даром, но и не недосягаемая роскошь.

Продавать их мы станем в лавках — рядом с тканями и отрезами, чтобы всякая женщина, зашедшая по делу, могла заодно взять и игрушку, и другую мелкую работу мастериц. А к большим праздникам на ярмарке вынесем артельную продукцию отдельным столом.

— Для своих, — сказала я вслух, — будет половина цены.

До Рождества ещё оставалось время, но, глядя на воодушевлённые лица работниц, я вдруг подумала: похоже, у многих девочек в этом году появится первая настоящая кукла.

После обеда вернулись мужики с Иваном, привезли холст со складов, манеры, краски, доски и вёдра. Полина к тому времени уже всё приготовила для ручной набойки. Мы вместе перебрали первые узоры — простые, ходовые, без затей, — и работа у них тоже закипела.

И именно тогда ко мне подошёл Иван.

— Матушка… — начал он и осёкся. — Есть разговор.

По его лицу я сразу поняла: при людях он говорить не хочет. Я кивнула, и мы вышли во двор.

Я указала на лавку, но Иван остался стоять — видно было, разговор даётся ему тяжело.

— У Ковалёва артель хорошая, — начал он, словно оправдываясь заранее. — Каменщики толковые, плотники непьющие. Но… — он помедлил, подбирая слова. — Работу тянут.

— Как тянут?

— Не впрямую. Не отказываются. Только всё время говорят, что чего-то не хватает: сегодня одного, завтра другого. После обеда и вовсе дело встало — рабочие разошлись, остался один. Сказал, леса не подвезли для новых срубов.

Я нахмурилась.

— А красильня? Ничто не мешало им начать то, о чём было условлено заранее.

Иван кивнул и добавил тише:

— Я слышал, как рабочие промеж собой говорили: «Нам главное та стройка, а мальчишка подождёт…»

— Мальчишка… — повторила я вполголоса.

Внутри всколыхнулась злость за сына.

— Я весь день с ними спорил, — глухо сказал Иван. — А меня будто и не слышат. Думаю… — он запнулся. — Думаю вашего папеньку просить подмочь.

Я видела, как трудно ему это говорить. Мужская гордость — вещь хрупкая: просить помощи значит признать, что сам не справился. Меня наполнила гордость за сына, который не уходил от ответственности и не прятался, а готов был переступить через себя, посоветовавшись со мной и даже обратиться за помощью к моему отцу.

— Подожди, — быстро сказала я. — Сегодня уж займись сырьём и перевозом: холст, краска, всё, что нужно Полине для дела. Пусть здесь работа не стоит. А завтра с утра разберёмся со стройкой.

Он кивнул и пошёл к повозкам где его ждали мужики.

А я уже знала, что буду делать дальше — поеду к Ковалёву сама.

Одной по таким делам ехать не годилось. Полина не раз говорила: стоит женщине явиться в контору без мужского сопровождения, как начинаются пересуды, а то и вовсе глядят сквозь неё — будто и не хозяйка она, а пустое место.

Потому я решила ехать с Тимофеем. Ему всего десять, и по моим меркам он ещё ребёнок, но здесь его уже считали отроком, будущим купцом. При сыне и моё слово звучало весомее, и смотрели иначе. «Вдова с сыном» — так это понимали все.

Если кто-то решил, что к моему Ванюше, трудолюбивому, добросовестному и ответственному, можно относиться пренебрежительно, задвигать в сторону и звать «мальчишкой», то он крепко об этом пожалеет.

Я найду этого наглеца, и разговор с ним у меня будет короткий, но такой, что запомнится он ему надолго.