Глава 30

Мороз стоял такой, что воздух звенел. Не зря ещё с вечера Аксинья приговаривала: «Коль ночью звёзды яркие — жди стужи». Снег под копытами сухо скрипел. Я плотнее затянула платок, прикрыла им рот, придерживая у подбородка, и оглянулась на Тимофея.

Свободных денег на новую одежду у нас не было, но мне хотелось приодеть сыновей как следует. Накануне вечером, закончив с образцами, я разобрала вещи Степана и выбрала ещё крепкие, не заношенные кафтаны. Только уселась прикидывать, как бы перешить их Тимофею и Савве, как Аксинья, поворчав, отобрала у меня иглу.

— Дел у тебя и без того невпроворот, — буркнула она. — А ты, матушка, почитай весь день с ниткой в руках — как ещё не ослепла. Вон иди лучше циферы свои складай, а одежду мне оставь, а то с двумя помощницами на кухне я, глядишь, совсем обленюсь.

Пока Дарья хлопотала с ужином, а дочка её крутилась на подхвате, Аксинья уселась за кухонный стол. Ворча себе под нос, она ушила плечи, подшила подолы, где надо — подтянула, где — отпустила, чтобы кафтаны сидели как положено.

Рукавицы она тоже достала сама из дальнего сундука, приговаривая, что «отрокам в люди пора», и строго велела беречь их и не бросать где попало. Мальчишки, довольные обновками, дружно закивали.

Я невольно залюбовалась Тимофеем: в отцовском кафтане, перешитом по росту, он выглядел уже не тем худым, дёрганным мальчишкой, что слишком рано взвалил на себя заботу о младшем брате, а почти взрослым купеческим сыном.

Правда, держался он всё так же не по возрасту серьёзно, но без прежней тревожной настороженности. Во взгляде его появилась спокойная уверенность — та, что приходит от чувства опоры, когда за спиной семья, а впереди есть будущее.

Правил лошадью отцов кучер — жилистый, морщинистый, крепкий мужичок Тимошка. С виду неприметный, а попробуй сдвинь — ни ветром его не сломишь, ни временем не возьмёшь.

Я вдруг поймала себя на мысли, что он уже не только отцов, а и наш. И про себя поблагодарила батюшку — за людей, которых он умел подбирать и которые оставались рядом и в горе, и в радости: что Аксинья, что Тимошка.

Я спрыгнула с повозки первой, не дожидаясь помощи, и сразу почувствовала, как холод пробирается под подол.

Пожилого плотника я нашла у склада. Он стоял у наваленных брёвен, сбивая с них снег и лёд обухом топора, неторопливо, без суеты, будто никуда и не спешил.

— Где старший? — спросила я.

Он поднял голову, вытер нос тыльной стороной рукавицы.

— Так… я тут за него, што ль.

— Где хозяин артели? — уточнила я. — Алексей Ковалёв.

— Лексей Тимофеич-то? — протянул он, почесав затылок.

Потом он отвернулся и высморкался в снег, зажимая одну ноздрю, затем другую — повсеместная привычка, обычная для дворовых людей, к которой я со временем притерпелась.

— Да кто ж его знает… С утра тут был, потом вроде как в Лефортово подался. Али сперва к Немецкой слободе… У него сегодня, гляди, весь день в разъездах.

Он говорил неохотно, путаясь, словно и сам не знал точно. Я ухватилась за первое названное место и мы тронулись туда. Там нас ждала очередная отговорка, потом ещё одна и ещё. На третьей стройке стало ясно: меня водят по кругу.

Я обернулась к Тимошке и сказала тихо:

— Слишком уж складно у них выходит: везде «только что был».

Он нахмурился и кивнул.

— Похоже на то, матушка. В сторожке погреюсь да людей расспрошу — авось и разузнаю, где Ковалёва нынче искать. Только вас одних оставлять не дело…

Тимофей, до того молчавший, вдруг сказал твёрдо:

— Ничего. Я при матушке побуду.

Я взглянула на него и, сдержав улыбку, кивнула:

— Ладно, иди. Тимофей со мной останется.

Ждать пришлось недолго. Спустя полчаса Тимошка, кряхтя, забрался обратно на повозку и, обернувшись, доложил:

— Контора у них вон там. За плотницкой слободой.

Мы подъехали к приземистому домику. У крыльца валялись обрезки досок, щепа, кучи стружки — видно, здесь больше думали о деле, чем о порядке. Внутри пахло сырым деревом, дёгтем и холодным дымом — топили, видно, недавно, да печь уже выстыла. В углу валялся инструмент, словно его бросили впопыхах, а на стене висел образок с погасшей лампадкой.

У самой двери стояли вёдра, стол был завален бумагами — сметами, какими-то списками, — на спинке стула висел брошенный зипун.

Ни хозяина, ни приказчика видно не было.

— Тимофей, стой здесь, — сказала я, шагнув внутрь. — С Тимошкой.

— Матушка… — начал было сын.

Я повернулась к нему и мягче добавила:

— Ты мне нужен здесь если вдруг хозяин появится. Понял?

Он кивнул — серьёзно, по-взрослому, усевшись рядом с Тимошкой на лавку.

Я начала подниматься по лестнице, прислушиваясь к голосам, что доносились сверху. Говорил мужчина. Голос у него был низкий, бархатный, тягучий, с хрипотцой. Внутри неприятно кольнуло: я почему-то была уверена, что знаю, кому он принадлежит.

На миг я даже представила его — высокого, широкоплечего, с тяжёлой поступью. Я мысленно выругалась про себя и пошла дальше, стараясь разобрать слова.

И тут до меня дошёл смысл сказанного.

— … Вчера ей одно, сегодня другое. Вздорная купчиха… мальцом своим вертит, как ей вздумается. Сначала ей красильню подавай, потом избу, потом ещё одну. А где я ей людей возьму, коли у меня артель по другим подрядам разошлась?

Пожилой голос пробормотал в ответ:

— Так баба ж… с неё и спрос невелик…

— Вот и держи её от меня подальше, — отрезал первый. — И мальчишке растолкуй, а то привыкнет бабьим умом жить…

Я стояла на верхней ступени, у двери, сжав кулаки так, что ногти впились в ладонь. Вот, значит, как. Кровь ударила в голову, от злости потемнело в глазах.

Я не стала ни стучать, ни слушать дальше, а распахнула дверь на себя и влетела в оставленный между нагромождёнными ящиками узкий проём. Подол вдруг дёрнуло назад, он зацепился за торчащую доску. Я рванула юбку, высвобождаясь, и впечаталась прямо в чью-то грудь. В тот же миг за спиной что-то грохнуло.

Он был крупный, светловолосый, с густой лохматой бородой — будто только что из лесу вышел, где валил деревья. Я даже не сомневалась, что это и был тот самый Ковалёв. Мог бы и посторониться — места хватало. От удара о него я покачнулась и по инерции готова была сделать шаг назад, как тут же огромные ручищи подхватили меня так, что носки сапог едва касались пола. На меня уставились самые ясные голубые глаза, какие я когда-либо видела.

Я задохнулась от возмущения и, толкнув неповоротливого увальня в грудь, рявкнула, вспыхнув от унижения:

— Руки убрал!

Он ничего не ответил. В следующий миг мир вдруг качнулся, крепкие руки подняли меня и переставили вбок, опустив на пол, всё ещё придерживая под локти.

Я возмущённо дёрнулась. Он сразу же отпустил меня и отступил на полшага.

— Сзади, — коротко сказал он, кивнув на пол у двери.

Я повернула голову и увидела расколотый ящик и россыпь кованых гвоздей на полу у входа. Дёрнув подол, всё ещё цеплявшийся за край, я вновь уставилась на наглеца.

— Как вы посмели хватать меня⁈

— Виноват, сударыня, — сказал он спокойно.

В голосе его не было ни раскаяния, ни смущения. Но если он надеялся сбить меня с толку, то не на ту напал. Я втянула воздух, и слова, что копились во мне всю дорогу, вырвались наружу лавиной, сметая на своём пути и манеры, и всякую осторожность. Лишь теперь до меня дошло, что я одна в комнате с двумя мужиками, а внизу — только подросток да пожилой кучер, но отступать я не собиралась.

— Виноват⁈ — возмутилась я. — Ещё как виноват. Договору не следуете. Срубы не поставлены, на стройке один человек. Задаток взяли — так и дело делайте.

Он не перебивал, стоял передо мной, чуть наклонив голову, внимательно разглядывая меня.

— Сына моего Ивана, купеческого сына, за «мальчишку» держите, «подождёт» говорите! Да как вы смеете⁈ По рукам ударили — значит, слово держите! Не исполните — отвечать будете и перед людской молвой, и перед купеческим обществом. Сраму не оберётесь.

Я на секунду замолчала, переводя дыхание. Он словно только этого и ждал.

— Каменные или деревянные? — спросил он.

Я моргнула.

— Что?

— Две новые избы. Каменные или деревянные?

— Да хоть каменные! — зло отрубила я. — Деньги плачу я. Мне и решать.

— С камнем придётся ждать до весны, сударыня, — ответил он мягко. — Земля мёрзлая. Фундамент не заложить. Раствор не схватится. А деревянный сруб и в мороз делают.

Я скрестила руки на груди, не думая уступать.

— А как же красильня? Вы с моим отцом и сыном по рукам ударили. Там цоколь, печи каменные…

Он всё так же смотрел на меня, не отводя взгляда, и от его спокойствия у меня аж зубы сводило.

— Я осмотрел всё прежде, чем по рукам бить, — сказал он всё так же доброжелательно. — После того как сруб поставим, печь очистим, укрепим, углы переложим, где осыпалось. Это и зимой сделать можно.

— Ну так и делайте, — отрезала я.

Второй мужчина вдруг вмешался, заговорил разом обо всём — о людях, о других стройках, о том, что мы без предупреждения изменили план и потому плотников пока перекинули на другой подряд.

Как ни странно, я даже головы в его сторону не повернула, будто загипнотизированная всё ещё наблюдала за Ковалёвым. Тот молча поднял руку и собеседник тут же умолк.

Я не смогла промолчать и язвительно бросила:

— Меня не занимает, где вы людей возьмёте и что у вас их недостаёт. Обещали выполнить работу — так и исполняйте.

— Завтра будут рабочие, — сказал Ковалёв.

Я недоверчиво фыркнула.

— Я сегодня видела вашего «рабочего». Из него песок сыплется. Ему бы на печи лежать, а не лес таскать…

И тут он посмотрел мне прямо в глаза — так, что я на мгновение потеряла мысль.

— Завтра с утра ещё один будет, — сказал он тихо.

Я недовольно поджала губы.

— Если такой же, как сегодня, — что толку-то? — бросила я зло. — Ну будет у нас полторы калеки на двор. И чем это нам поможет? Вы так до весны провозитесь, а срубы так и не поставите.

Его губы чуть дрогнули, растянувшись в улыбке. Я с удивлением заметила, как лицо его вдруг словно помолодело.

— Будет такой, что стоит пятерых, — ответил он просто.

Я заглянула ещё раз в голубые глаза, и не увидела в них ни издёвки, ни насмешки, но злость всё равно не отпускала.

— Посмотрим, — процедила я сквозь зубы.

Он кивнул так, будто мы обо всём договорились.

Я повернулась к двери и уже выходя, услышала за спиной:

— А с сыном вашим… я завтра сам поговорю.

Я вышла, не оглядываясь, осторожно обходя рассыпанные гвозди. Извиняться я не собиралась и вины за это за собой не чувствовала — нечего было ящики ставить поперёк прохода. Сердце всё ещё колотилось от пережитых эмоций и от этого проклятого голоса, который, казалось, проникал под кожу.

Внизу Тимофей сразу шагнул ко мне.

— Матушка… вы не ушиблись? Такой грохот был…

— Всё хорошо, — успокоила я. — Поехали. Дел много.

Тимошка молча помог мне залезть в повозку. Лошадь тронулась.

— Матушка, — осторожно подал голос Тимофей, когда мы миновали поворот. — А… что Ковалёв сказал про стройку?

— Завтра должны быть рабочие.

— А если не будут, мы к нему опять приедем, — сказал он серьёзно.

Я улыбнулась и погладила его по плечу.

— Приедем.

Раз уж мы проезжали мимо слободы, где жили мастеровые, я велела Тимошке заехать к кузнецу.

Мы остановились у небольшой избы с пристройкой. У стены, под навесом, были свалены поленья и брёвна, у крыльца — кучи угля, а на снегу виднелись тёмные следы, будто его здесь часто топтали тяжёлые сапоги. Из приоткрытой двери тянуло гарью. Кузнец Ефим, у которого отец заказывал печные заслонки, скобы, петли и всякую железную потребу для дела, оказался коренастым, седовласым, с жилистыми руками и цепким взглядом. Он выслушал меня молча, не перебивая, пока я объясняла, что мне нужно. Я развернула лист с рисунком и положила его на лавку, прижав углы ладонями, чтобы не свернулся.

Кузнец наклонился ближе. Его глаза на миг сузились, потом вдруг загорелись любопытством пока он всматривался в схему заглушки для рукомойника.

Мастер провёл пальцем по линиям, и довольно хмыкнул.

— К утру сделаю, — сказал он, уже прикидывая что-то в уме. — Железо есть, дело понятное.

То ли потому, что он был знаком с моим отцом, то ли из-за присутствия Тимофея, задатка с нас он так и не взял, записав «в счёт будущих заказов».

По дороге обратно в артель я уже раскладывала в уме завтрашний день. С утра — к кузнецу, забрать заказ, а после — на Яузу, посмотреть, как идёт стройка. Ковалёву я спуску не дам. Пусть только попробует ещё раз отделаться пустыми словами или прислать никчёмных людей — я не отступлюсь, пока он не поставит нормальную бригаду и не возьмётся за дело как следует.