Глава 31

Я вернулась в артель, когда рабочий день уже закончился и в помещениях стояла тишина. В избе ещё теплился неровный, желтоватый свет от лучины. Пахло сырым холстом, горячей золой и чем-то терпким, травяным: сегодня здесь варили краску.

Полина сидела на лавке, поджав ноги, и, кажется, не заметила, как я вошла. Перед ней лежали отрезы на передники и чепцы, рубахи, куклы, мешочки, подушки и наволочки — всё аккуратно скручено и перевязано бечёвкой. Она перебирала их, занося цифры в книгу.

Лишь услышав мой усталый вздох от двери, она подняла глаза.

— Как управилась? — спросила она негромко.

— Сговорилась, — ответила я коротко. — Завтра дело покажет.

Полина кивнула так, будто иного ответа и не ждала, и не стала расспрашивать — и я была ей за это благодарна. Я всё ещё была слишком зла на Ковалёва, и боялась сболтнуть лишнее.

Я подошла ближе и только теперь разглядела, что они успели сделать за день. Холсты были прополощены, высушены и натянуты на рамы. На столе стояли глиняные горшки с краской: в одном — синяя, в другом — тёплая охра, в третьем — тёмная, почти чёрная, но если поднести ближе к свету, видно было, что она отливает зеленью.

Рядом лежали деревянные манеры — чистые, сухие, гладкие, словно их только что выстрогали и натёрли маслом,а на отдельной лавке — первые пробные оттиски на лоскутах ткани, не на продажу, а для пробы. Где-то узор лёг ровно, а местами поплыл и расползся по нитям.

— Вот тут, — Полина подняла один лоскут и показала мне, — щёлоку мало было: краска не взялась. А здесь — в самый раз, хорошо легло.

Я взяла лоскут, повертела в руках.

— Завтра весь день набивать будем да сушить, — продолжила Полина. — А после — закреплять.

Я кивнула. Впереди была набивка, сушка, закрепление краски, потом снова полоскание, сушка, подрезка и отбор удачных кусков на продажу.

— Сколько дней выйдет? — спросила я.

— Коли холст уже выбелен и выварен, — сказала она, — дня четыре. Быстро тут не бывает. А если узор в два цвета — ещё день добавляй, пока между набивкой просохнет. В три — так и вовсе больше недели выйдет.

Я сняла полушубок, повесила его эна гвоздь у входа, закатала рукава и села рядом.

— Давай лучшие образцы отберём, — сказала я. — В альбом.

Полина сразу оживилась, будто только этого и ждала. Мы разложили альбом на столе. Я достала иглу, крепкую нитку и ножницы. Полина аккуратно разглаживала лоскуты, отрезала, подшивала края и подавала мне один за другим. Я пришивала образцы, делая стежки короткими и крепкими, чтобы ткань держалась, не болталась и не отрывалась от постоянного трогания. Затем я подписывала названия, которые мы придумывали вместе: однотонные «Веточки», «Травка» и двухцветные «Рябинка», «Виноград» и «Розан». А многоцветные вроде «Троицкого» и «Заморского цветка» решили пока отложить, до лучших времён.

— Ладно выходит, — сказала она тихо. — Людям показать не зазорно.

Я отложила альбом и достала ещё несколько сшитых листов, поменьше.

— И ещё, — сказала я. — Я три малых альбома приготовила.

Полина вскинула брови.

— Три?

— Чтобы в лавках оставить, — пояснила я. — Один — на Пречистенку, второй — в Замоскворечье, третий — на Сретенку. А при них — листы для записи: кому, сколько аршин, какой узор и к какому сроку. Чтобы заказ не на словах держался, а записан был для порядку.

Полина кивнула, вновь принимаясь за нарезку и подшивку лоскутов.

— Завтра утром — в кузницу, — сообщила я. — Заберу заказ. А после обеда заеду за Иваном. Поедем по лавкам.

— Купцы готовы торговать товаром у себя — за долю. — осторожно начала она. — А новый порядок какой?

Я уже говорила с батюшкой, и он объяснил, как заведено: товар оставляют в лавке, а деньги получают после продажи. Мы же собирались делать иначе — оставлять только альбомы с образцами, а заказы брать под задаток.

Согласятся ли лавочники — вот в чём был вопрос. Но у меня имелся довод. Мы не просили их ни выкупать товар, рискуя деньгами, ни держать у себя тюки, что занимают место и лежат мёртвым грузом. В лавке будут только образцы — на пригляд и выбор, а ткань мы станем делать под заказ, ровно столько, сколько запишут, что я и объяснила Полине.

— Удобно. — подумав, пришла она к выводу.

— И выгодно, — добавила я. — Пока мы по лавкам ездим, они уже заказы собирать будут.

— Ты всё наперёд думаешь, Катерина Ивановна…

Я усмехнулась.

— Я ж купчиха, Полина.

— Всё, — сказала я, закрывая готовые альбомы. — Завтра продолжим, а сейчас пора домой.

Утро выдалось ясным и морозным и принесло немало сюрпризов.

Едва рассвело, мы поехали с Тимофеем в кузницу, как и договаривались. К двери вели свежие следы, изнутри тянуло жаром, угольной гарью и глухим металлическим звоном — значит, Ефим был на месте.

Он стоял у горна, закатав рукава, и, заметив нас, коротко кивнул.

— Готово, хозяйка, — сказал он, когда я ещё только переступила порог. — Пожалуйте.

На лавке у стены были разложены железные детали: заглушка, скобы, болты — всё ровное, тяжёлое, добротно сработанное. Тут же стоял и сам рукомойник — ладный, без перекосов, с аккуратно пробитым отверстием внизу; видно было, что мастер его уже проверял в деле.

— Ладно вышло, — искренне похвалила я.

Ефим довольно улыбнулся и, помедлив, добавил:

— Я тут вот о чём подумал, Катерина Ивановна… Рукомойники-то ваши — дело верное. Народ нынче охотно их берёт: и в лавки, и в мастерские, и по домам. А этот — он ладный вышел: и места много не просит, и пользоваться сподручно.

Он кашлянул, собираясь с мыслями.

— Я бы мог их делать не по одному заказу, а сразу по нескольку. Ежели вы бы… — он замялся, подбирая слова, — подмогли мне со сбытом. Не за работу мне плату держать, а… за долю.

Я внимательно посмотрела на него.

— Какую долю ты мыслишь?

— С продажи, — ответил он сразу. — Не с работы. Мне — своё за кузню, вам — своё за дело. Чтоб и вам резон, и мне не в убыток.

Тимофей молчал, но я чувствовала: весь он обратился в слух.

— Мы подумаем, — сказала я после паузы. — Дело толковое. Заедем на днях.

Я достала кошель и отсчитала рубль — за рукомойник. Положила деньги на лавку.

— Уж больно занятная вещица вышла, — сказал Ефим. — Редко такое заказывают.

— Вот ещё что, Ефим, — добавила я, доставая из сумки лист с рисунком. — Мне нужен деревянный оттиск. Небольшой. Для ярлыков, для записок, да и на ткань ставить. Вот такой. И манеры новые — под узоры.

Он взял лист, поднёс ближе к свету и прищурился.

— Это вам к резчику, — сказал он уверенно. — К Степану Макарычу, что за Яузой живёт. Он по дереву ладно режет.

Ефим ещё раз поглядел на рисунок и медленно покачал головой.

— А вот узоры ваши… работа тонкая. Манеру тут не просто вырезать. Что на бумаге вправо идёт — на доске влево должно лечь. Не всякий за такое возьмётся.

— А кто возьмётся? — спросила я прямо.

Ефим вздохнул.

— Был у нас мастер… — сказал он нехотя. — Рука твёрдая, глаз верный. Да занемог он, помер прошлой зимой. Сына выучить не успел — тот теперь при писце служит.

Он пожал плечами.

— А нынешние… могут, да не все. Подмастерья, может, и сыщутся, только таких узоров я от них не видал. Резать-то надо не глубоко и не мелко: где лишку возьмёшь — краску зальёт, где пожалеешь — узор не выйдет.

Я кивнула, запоминая имена, что он назвал напоследок с напутствием «поспрошайте, авось, кто и возьмётся».

Из кузницы мы поехали в артель. Там уже вовсю шла работа: на одном столе густую краску ровняли по подушке, чтобы легла одинаково. На другом — манеру прикладывали к ткани, выверяя каждый раз, чтобы узор шёл без сдвига. Удар — ровный, без лишней силы, — и дерево снимали строго вверх, не смазывая края.

К полудню мы с Тимофеем выехали на стройку. Иван так и не показался, и я поймала себя на том, что надеюсь: это к добру. Значит, работа идёт…

Стоило подъехать к двору, как я сразу поняла: стройка наконец началась.

Пахло свежей стружкой и деревом. Я сошла с брички, поправляя полы полушубка, Тимофей побежал разыскивать брата, а я шагнула под навес. Брёвна, аккуратно подогнанные, не валялись как прежде, а были сложены друг на друга. У дальнего стола, спиной ко мне, работал мужчина.

Без кафтана, в одной рубахе, с закатанными по локоть рукавами, он строгал брус, размеренно, будто не чувствовал холода. Плечи его двигались плавно, мышцы перекатывались под тканью, каждый жест был точен и лишён суеты.

Я поймала себя на том, что остановилась, просто стояла и смотрела.

Сердце вдруг странно дрогнуло — не от смущения даже, а от неожиданного, почти забытого ощущения: я вдруг вспомнила, что я не только хозяйка, мать, вдова, а ещё и женщина.

Словно почувствовав мой взгляд, он обернулся.

И я сразу узнала его. Ковалёв, будь он неладен.

Он молча взял с лавки кафтан, накинул на плечи, и только после этого пошёл ко мне навстречу.

— Простите, — сказал он ровно. — Не ждал вас нынче, сударыня.

Я слишком резко опустила глаза — будто меня поймали на чём-то постыдном, а потом так же резко вскинула подбородок.

— Я по делу, — сказала я сухо.

В этот момент к нам подошёл Иван. Я тут же повернулась к сыну, и быстро заговорила, чтобы скрыть смущение.

— Резчика по манерам так и не нашла, — сказала я. — Обошли с Тимофеем все лавки.

Ковалёв, который всё это время стоял рядом и, казалось, собирался уйти по своим делам, вдруг вмешался в разговор.

— Есть у меня один знакомый, Фёдор, — сказал он неожиданно. — Раньше при деле был. Резьбу делал тонкую. Только он… — Ковалёв помедлил. — Увечный. Ногу на службе оставил.

Я посмотрела на него внимательно.

— Мне мастер нужен, — сказала я спокойно. — Коли руки на месте, да глаз точный — ноги делу не помеха.

Он кивнул и мы поехали.

Дом Фёдора оказался бедным, но чистым. Молодая жена встретила нас настороженно, но услышав о заказе, сразу оттаяла: лицо её посветлело, она с силой сжала край фартука, а в глазах мелькнула надежда. Сам мастер сперва смущался, неловко прятал культю, но стоило мне разложить перед ним рисунки и объяснить, что именно мне нужно, как глаза его загорелись, и он словно позабыл о своей неловкости.

Он тут же принялся чертить и прикидывать, показывать на пальцах — видно было, как дело захватывает его целиком. Он окликнул Ковалёва, и они вдвоём стали мерить: прикидывали толщину и длину катка, как лучше посадить его, чтобы не тянул полотно в сторону; где поставить опоры, какой зазор оставить, чтобы ход был мягкий и ровный.

Я поначалу была недовольна, что Ковалёв поехал с нами — мог бы просто дорогу указать. Но теперь видела: хорошо, что он здесь. Он говорил мало, больше показывал и вымерял и я вдруг поймала себя на том, что слежу за ним: как он наклоняется над листом, как отмеряет, как уверенно и спокойно держится. Мне бы следовало смотреть на каток и на расчёты… а взгляд всё равно возвращался к нему.

Пока мужчины говорили о деле, жена Фёдора, Анна, пригласила меня и Тимофея к столу и усадила пить чай. Я поначалу хотела отказаться — неловко было обременять их, — но, услышав мои отнекивания, Ковалёв обернулся и посмотрел так, что я без лишних слов поблагодарила и села.

Анна поставила на стол чайник, ломоть ржаного хлеба, блюдце с мёдом и кусочек сахара — есть с чаем вприкуску. Всё было просто, но подано с заботой.

Я допила чай, поблагодарила и, не откладывая, достала кошель. Отсчитала мастеру всю сумму сразу, без торга, и положила деньги на стол. Анна мельком глянула на них и поспешно отвела глаза, будто ей было неловко радоваться при людях.

Ковалёв посмотрел на меня с теплотой во взгляде и лёгкой улыбкой, и я вдруг почувствовала, как щекам стало жарко. Сделав вид, что ничего не заметила, я выпрямилась и спокойно заговорила по делу.

В артель я уехала с прямой спиной и твёрдым намерением больше не возвращаться к мыслям о Ковалёве.

Но простая льняная рубаха на широких плечах почему-то так и стояла у меня перед глазами весь день.