Глава 33

Я говорила недолго. Отец уловил задуманное с полуслова.

— Не имей сто рублей… — пробормотал он, когда я закончила. — А имей сто друзей. — ему понравилась моя пословица.

Он смотрел на меня удивлённо, будто видел впервые. Потом кивнул с улыбкой.

— Ладно, — сказал он. — Поедем вместе. Посмотрим, кто и сколько даст.

И мы поехали.

От лавки к лавке, от склада к складу. К знакомым отца, торговцам, купцам и лавочникам.

Я предлагала просто и прямо: они дают нам выбеленный холст — сколько смогут. Половину мы оставляем себе. Половину — бесплатно красим в узор и цвет по их заказу.

— Товар у вас, — говорила я. — Тот же, да не тот. Цена вырастет втрое, а то и вчетверо аккурат перед праздничной торговлей. Без затрат с вашей стороны.

К моему удивлению — и, кажется, к ещё большему удивлению отца — купцы соглашались. Кто-то сразу, кто-то после короткого раздумья.

— Узоры у вас глаз цепляют, — говорили они. — Таких ещё не видали.

У каждого по складам лежало к торгу: у кого пятьсот аршин, у кого тысячу, а то и две выбеленного холста — и все хотели поднять цену к Рождеству. Батюшка выдавал каждому расписку: сколько приняли и сколько вернём узором. Из каждого тюка половина — наш заработок холстом, половина — их холст, который мы набьём и вернём уже дорогим ситцем. К вечеру у нас уже было две трети нужного объёма выбеленного полотна. Мужики во главе с Тимошкой еле успевали отвозить ткань на склад.

Отец с Иваном только переглядывались. Удивляться они, похоже, уже устали.

По дороге мы заехали к кузнецу Ефиму. Я отдала ему чертежи Фёдора — крепления для катков, оси и зажимы. Он взял листы, прищурился, пробежал взглядом по линиям, хмыкнул.

— Сделаем, — сказал уверенно и повернулся к батюшке, который, не теряя времени, уже разглядывал рукомойник, выставленный у входа. Спустя полчаса они договорились о сбыте рукомойников и ударили по рукам. Ефим сиял, как мальчишка.

По дороге в артель батюшка поглядывал на нас с Иваном, оглаживал бороду, покряхтывал, повторяя:

— Ишь ты… ишь ты…

Домой мы вернулись поздно и перекусить на кухню я зашла уже когда на улице совсем стемнело.

Дети уже поели, и Аксинья хлопотала вокруг меня, не доверяя такое важное дело как ужин хозяйки даже Дарье, и ворчала, как всегда:

— Шуму нынче… — бурчала она. — Про заказ ваш да про узоры новые не говорит только ленивый. А Тимофей тут про какой-то каток заливается, будто чудо какое, — аж Ивану пришлось его одёрнуть: мол, дело-то секретное, хватит болтать.

Я засмеялась, глядя на предприимчивого Ивана, который сумел угомонить брата единственно возможным способом. Но стоило мне назвать объём нашего первого крупного заказа, как Аксинья медленно опустилась на лавку. Прикрыв рот обеими руками, она долго не отводила от меня глаз.

— Батюшки святы… — наконец выдохнула она. — Да это ж сколько денюх-то…

Мальчишки переглянулись, пряча улыбки и поглядывая на старую нянюшку, потерявшую дар речи, словно на диковину. Савелий даже прыснул, но тут же притих, прижался ко мне боком и испуганно покосился на бабку, ожидая нагоняя за вольность.

Но та и не заметила — сидела неподвижно, глядя перед собой, видно уже не только прикидывая сумму, но и работу. Хозяйство она вела всю жизнь и цену такому объёму знала не понаслышке.

К концу недели у нас было всё необходимое: холста набрали достаточно, хотя Иван с отцом продолжали ездить по лавкам — брать сырьё с запасом и докупать краски.

В понедельник с утра принялись собирать первый каток. Привезли его по частям: тяжёлый вал, железная ось, станина, клинья и зажимы. Ковалёв был тут же — не отходил, сам проверял посадку, прикидывал на глаз, где подложить, где снять лишнее. Вал укладывали осторожно, вдвоём, чтобы не повело резьбу. Когда ось наконец встала ровно и каток провернулся без заедания, у меня будто отлегло в груди — первый, самый важный шаг был сделан.

Краску налили в лоток, излишки сняли, ткань натянули ровно, без складок и перекоса. Первый прокат — самый волнительный. Я не дышала, пока вал шёл по холсту. Когда ткань вышла с другой стороны и я увидела, что узор лёг чисто и ровно, ноги у меня вдруг ослабели, и я покачнулась, ухватившись за край стола.

Люди вокруг заговорили разом — кто восхищённо, кто с облегчением, — разглядывая узор. И в этот миг я вдруг почувствовала рядом чужое плечо. Ковалёв придвинулся ближе и, не говоря ни слова, поддержал меня за талию, давая опереться. Его ладонь была горячей. Я подняла глаза и наткнулась на его взгляд. Лицо оказалось слишком близко. Дыхание перехватило вдруг совсем по другой причине.

Смущённая этим вниманием, я поспешно отвернулась, делая вид, что снова смотрю на ткань. Стоило мне выпрямиться, как он тут же отступил в сторону, увеличив расстояние между нами, так же молча, словно ничего не произошло.

Но ощущение его руки на талии ещё долго не отпускало.

После запуска первой партии мы тут же заказали ещё два катка. Их решили ставить в срубе на каменном основании красильни на Яузе — пока переоборудовали её под набивную избу. Каменный пол не «играл», и Ковалёв сразу сказал, что для катков место самое верное: меньше перекоса и брака.

С его помощью мы нашли толкового плотника. По моему рисунку он сделал новые поворотные рамы на осях: сначала холст лежал на них горизонтально, а после подсыхания решетку можно было повернуть, не трогая саму ткань. Обошлись они дороже обычных, зато сушили быстрее, места занимали меньше и, главное, краска не текла.

Ковалёв регулярно заглядывал, ходил между рамами, катками и людьми, прикидывая, где что подправить. Иногда молча кивал, иногда коротко бросал:

— Тут хорошо. А вот тут, гляди, брусок бы подложить — а то каток поведёт.

Я понимала: он не просто помогает, а почему-то принимает это дело близко к сердцу, как своё. Но разбираться в его мотивах было некогда — работа не отпускала ни на минуту. Катки крутили без простоя: пока один холст сушится — второй уже под валом.

Полина наняла ещё людей и артель разделили: двадцать человек остались у батюшки, остальные — на Яузе. Три катка в общей сложности давали от трёхсот шестидесяти до четырёхсот пятидесяти аршин в день.

Ещё через неделю поставили четвёртый каток — в новом срубе, который Ковалёв закончил в спешке, пригнав на Яузу полную плотницкую бригаду. Тогда же Полина перебралась ко мне: одной мне уже было не управиться.

Мы перешли на две смены: первую я брала на себя — с рассвета и до обеда, вторую вела Полина — с полудня и до полуночи.

Без хозяйского глаза оставлять работу было нельзя: катки требовали постоянной выверки, краска — внимания, люди — порядка. Я знала: стоит хоть на час выпустить дело из рук — и потом не разберёшься, где недосмотр, а где намеренный вред.

Один раз привезли холст — на вид ровный, выбеленный. А пошёл под каток — и краска легла пятнами. Сырьё было явно сырое, недоваренное. Такой холст годился разве что на мешки, но никак не под узор.

Иван не стал шуметь при людях, молча велел отвезти тюки в артель, чтобы холст отбелили, а сам сел в сани и поехал к торговцу.

— Думал, на вдову спихнуть можно, — сказал он мне перед отъездом. — А имя батюшки вашего и моё, видать, не в счёт поставил.

На следующий день торговец явился с извинениями. Сначала — к батюшке, долго кланялся, разводил руками, уверял, что вышла досадная ошибка. Потом заехал и на Яузу — как раз в тот момент, когда я обсуждала с Ковалёвым, Фёдором и Ефимом устройство нового станка: прикидывая крепление вала и ширину станины.

Торговец замялся у порога, заметив мужчин, покраснел, заговорил сбивчиво, просил не держать зла. Я выслушала молча и ответила спокойно, что холст мы приняли лишь потому, что успели выправить его трудом артели, за который ему придётся заплатить отдельно. Тот согласился, кланялся ещё ниже и ушёл, пятясь.

Уж не знаю, поспособствовал ли этому озлобленный и нечестный торговец, или просто разговоры нашли удобную почву, но вскоре поползли слухи. Кто-то шептался, что вдове не пристало вести себя вольно с мужиками. Кто-то — что без мужской руки она губит дело сыновей. А самые усердные добавляли домыслы о моём неприличном поведении — то, что всегда охотно прибавляют от скуки и злости.

И вот началось паломничество старых купчих на Яузу. Зрелище это было почти забавным.

Первые две пришли с видом благочестивым и встревоженным, сели чинно на лавку, сложив руки на коленях, и начали издалека — о добродетелях, женском предназначении и целомудрии. Я продолжала следить за работой, изредка кивая и поддакивая, стараясь не рассмеяться: слишком уж напоминали они мне старушек, что в иной жизни сидели на лавочке у подъезда и знали всё про всех.

Но не успели они толком выговориться, как дверь распахнулась. В красильню стремительным шагом вошёл батюшка — при полном параде, в своём самом нарядном кафтане, в котором он ходил в церковь. За ним шёл Тимофей, довольно ухмыляясь. Он подмигнул мне, подошёл и шёпотом признался, что как только увидел гостий, сразу побежал к Тимошке и велел привезти отца: мол, на Яузу «нагрянули», матушку спасать надобно.

Батюшка, не зная толком, в чём дело, с вверительными грамотами и при полном параде примчался меня «спасать». Успокоившись, что ничего страшного не произошло, он обрушил всё своё обаяние и купеческое красноречие на купчих, осведомляясь об их здоровье, внуках, хозяйстве и так ловко рассыпал комплименты про их ум, рассудительность, и «редкую красоту, что с годами только благороднее становится», — что к концу разговора строгие матроны краснели, смущались и, поглядывая на меня одобрительно, начали называть дочкой.

Уходили они вполне умиротворёнными, с приглашениями на воскресный чай к батюшке. С тех пор так и повелось: стоило нагрянуть подобному визиту, как за ним посылали и батюшка мчался меня «спасать» — при полном параде и с неизменной улыбкой.

Обе смены за половину внеурочных часов получали двойную плату. Работали тяжело, но никто не возражал: перед праздниками всякий рад был лишнему заработку. А тех, кто по семейным обстоятельствам не мог работать посменно, на время вернули в артель.

Там Полина оставила за себя Прасковью — женщину толковую, из тех, на кого можно положиться.

С этим Полина пришла ко мне сама. Говорила негромко, но уверенно: артель не должна остаться без хозяйского глаза. И, к моему удивлению, предложила дать Прасковье долю в артели — чтобы та отвечала за дело не только словом, но и собственной прибылью.

Разговаривали с Прасковьей мы втроём. Та сначала смутилась, отнекивалась, но в глазах у неё было то же самое, что когда-то у Полины: страх и решимость разом.

Так наше дело Кузьминых постепенно крепло, собирая вокруг себя надёжных людей.

Иван с отцом разъезжали по лавкам, складам и мастерским, привозя всё новые тюки выбеленного холста и заказывая недостающее оборудование. А Тимофей всё крутился возле катков и ходил за мной хвостиком — уж больно его тянуло к механизмам.

К декабрю было готово шесть тысяч шестьсот аршин — чуть меньше трети заказа. Впереди оставались самые тяжёлые тринадцать тысяч четыреста аршин и всего две недели.

Тем временем к нам потянулся ручеёк мастеров и вдов, и я велела никому не отказывать. Их брали на ручную набивку и мелкую работу, оставляя при Прасковье: она приглядывалась, выбирала толковых, и присылала их к нам с Полиной на Яузу.

Отец тем временем переоборудовал ещё одну избу, которую прежде прикидывал под красильню: отвёл её под детскую, а заодно поставил там длинный сосновый стол, грубо сколоченный, но крепкий. В полдень туда сходились и его работники, и мои — на чай, да на обед. Самовар ставили большой, общий, и место позволяло: изба и прежде строилась с прицелом на дело, а не на тесноту.

Я не раз пыталась заговорить с отцом о долях, о том, как бы всё по чести расписать — кто сколько вложил, кому какая прибыль, кто за что отвечает. Батюшка выслушал, хмыкнул, а потом притянул меня к себе, поцеловал в лоб и сказал:

— Экая ты у меня счётчица… Мне что ж, деньгу солить, что ли? Всё это дело семейное. Что наживу — всё равно внукам пойдёт. Придёт срок — тогда и ряд составим, распишем всё, как положено, по правилам.

А вот в новинках моих он участвовал охотно, с живым интересом. В воскресенье, к примеру, собрались мы за общим столом, и он рассказывал, как купец первой гильдии Кокорев — человек оборотистый и при деньгах — предложил вложиться в его сбыт рукомойников.

— Дело-то, гляди, простое, — приговаривал батюшка, поучая мальчишек. — Железный кувшин, дырку пробить, да затышку сварганить. А ведь прежде никто до этого толком не додумался, окромя Кати. Вот и выйдет, что мы первыми пойдём.

Он прищуривался, явно довольный, и добавлял уже спокойнее, по-деловому:

— Сливки снимем, покуда в народ не разошлось. А там — как Бог даст.

Яузу мы решили в середине декабря оформить в управе — дело давно переросло артель при деле отца и требовало порядка на бумаге, а пока работы хватало всем: помимо большого заказа, нужно было выполнять и прежние договоры, а отрезы, мелочи и куклы расходились бойко — к декабрю посыльные из лавок всё чаще заглядывали за новым товаром.

Фёдор тем временем уже жил новыми узорами. После рождества мы с ним решили запустить двухцветный рисунок на катках. Сначала — тёмный контур, потом второй цвет, аккуратно, с пригонкой.

Работа была тонкая и медленная. Каждый каток приходилось вырезать отдельно, выверяя линии до мелочи. Я видела, как он выматывается, и предложила нанять помощников за мой счёт. Скоро вокруг него собрались подмастерья. Выходило почти что отдельное дело — ещё одна артель при Доме Кузьминых.

К вечеру я уставала так, что едва добиралась до кровати. Ноги гудели, плечи ломило, руки дрожали, в глазах рябило от узоров, но дело шло небывало быстро, как повторяла Полина, всё ещё не веря, какую скорость нам удалось набрать.

Сегодня она призналась, что уже мечтает о дне, когда ручную набивку можно будет совсем оставить и перейти на одни катки. Я понимала её нетерпение и разделяла его, но у всякого быстрого производства была и оборотная сторона: цена ошибки здесь выходила куда выше, чем при ручной работе.

Малейший сдвиг ткани давал брак. Краску пока приходилось вымерять на глаз, и лишь двоим мастерам удавалось держать нужную консистенцию — чуть гуще или жиже, и узор начинал «плыть». Резьбу требовалось постоянно чистить и подправлять, так что подмастерья Фёдора оказались как никогда кстати.

Одна неловкость — и портили десятки аршин, как сегодня. Потому я не уставала повторять одно и то же: не спешите, не гоните — в этом деле торопливость всегда обходится дороже.

Поднявшись в горницу после ужина, я умылась, разделась, скользнула под одеяло и устало вздохнула.

Перед глазами всё ещё стоял синий узор на белом холсте. А потом — почему-то голубые глаза, глядящие с искренним любопытством и ещё каким-то чувством, которому я не могла дать названия. Восхищение? С чего бы — если вспомнить, как мы вообще познакомились.

Вспомнились руки — крепкие, привычные к тяжёлому делу, удержавшие меня тогда от падения. Потом — за работой, на стройке, у катков, которые он помогал устанавливать. Он был повсюду, то на Яузе, активно участвуя в стройках, то у Фёдора, и даже у батюшки.

— Мне не до этого, — строго сказала я себе. — У меня дети, производство и заказ, о котором уже вся Москва гудит.

Я поймала себя на мысли: заедет ли он завтра опять? В последнее время он всё чаще появлялся к вечеру на Яузе — говорил, что должен проверить, как идёт стройка. И в этом, по правде, не было ничего странного: он, наверняка, и другие дворы объезжал так же, по делу, без лишних причин. С чего бы ему искать особый повод приехать — не затем же, чтобы увидеть меня. Глупости.

Я не успела додумать, почему он заезжал и в те дни, когда стройка стояла — то лес не подвезли, то ждали железо от кузнеца, — как сон накрыл меня с головой.