Глава 36

Только тогда я поняла, что это не грязь на лице у мужика, а копоть.

Саму дорогу я не помнила. Тимошка гнал лошадь, не жалея. Батюшка молчал. Иван сидел напротив — бледный, с каменным лицом. Тимофей и Савелий прижались ко мне с двух сторон и тоже молчали, будто понимали: сейчас не время задавать вопросы.

В голове билась одна мысль: только бы никто не пострадал.

Весна уже взяла своё: снег сошёл, земля подсохла, ветер гулял по Яузе свободно, поднимая пыль. Гарью запахло ещё до того, как показались наши срубы.

Когда мы повернули, выехали ко двору и я увидела пламя, сердце ухнуло куда-то вниз. Горел новый корпус.

Огонь уже лизал крышу. По сухим доскам он шёл так быстро, будто их нарочно пропитали чем-то горючим. Ветер подхватывал искры и гнал к соседним постройкам, к складам и к старой красильне.

Слышен был только вой огня, крики и звон вёдер. Тёмные фигуры мелькали в дыму, словно тени.

— Воду! — орал кто-то хрипло. — Отсекайте! По стене лей!

Я соскочила с брички, бросилась было вперёд — и тут же почувствовала на талии железную хватку.

— Куда⁈ — рявкнул отец над ухом.

Я попыталась вырваться:

— Люди внутри⁈

Сбоку, словно из ниоткуда, появилась Полина — тоже вся в копоти, с платком, сползшим на шею.

— Всех вывели! — крикнула она.

И только тогда я позволила себе вдохнуть полной грудью и тут же закашлялась, прикрывая рот рукавом. Гарь забилась в горло, глаза защипало.

Я перевела взгляд обратно на пылающий сруб и в следующий миг увидела его.

Ковалёв стоял у бочки, без кафтана, в мокрой рубахе, прилипшей к плечам. Лицо чёрное от копоти, светлые волосы растрёпаны, а глаза — злые, ледяные, как вода в колодце.

Он не кричал попусту. Команды отдавал коротко и мужики слушались.

Вдоль стены старой красильни выстроилась цепочка — мужчины, женщины, подростки. Вёдра переходили из рук в руки быстро. Воду лили на стену, чтобы не дать огню переброситься.

Я только теперь поняла: они не спасают горящее здание. Они спасают всё остальное.

— Под стреху лей! Не дайте крыше заняться! — бросил Ковалёв, и цепочка тут же сместилась левее, поливая свес кровли и верх стены.

Ковалёв тем временем резко обернулся к мужикам.

— Облейтесь водой! — коротко бросил он, кивнув на бочку. — С головы до пят!

На двоих, уже хватавших топоры, опрокинули по ведру.

— Рубим стропила! Да живо!

Сердце дрогнуло, когда я смотрела, как он и двое мужиков уже взлетали по приставным лестницам к горящему зданию.

— Под конёк не лезь — снесёт!

Я не сразу поняла, зачем они туда полезли с топорами.

— Коли крыша цела останется, под нею жар удержится, и огонь перебросится, — ответила Полина. Я и не заметила, что задала свой вопрос вслух. — А ежели обрушить — пламя и задохнётся.

Топоры глухо били по сухим доскам. Крыша дрогнула, и пламя взвилось выше, будто взбесившись от ударов.

— Отходи! — рявкнул Ковалёв.

Мужики почти одновременно слетели вниз по лестницам, отскакивая прочь, и в ту же минуту крыша перекосилась и с глухим треском рухнула внутрь. Пламя взметнулось столбом, а потом, лишившись тяги, осело, затихая. Мужики так и не дали ему переброситься на красильню напротив. Стена, которую поливали водой, почернела, пар валил густым облаком.

И только тогда я заметила то, на что смотрела всё это время, не осознавая.

Новый каток.

Его привезли и установили сегодня утром, до нашего отъезда в Магистрат — тяжёлый вал, аккуратно вырезанный Фёдором и его подмастерьями, только-только посаженный на ось. Теперь он лежал на земле, чуть в стороне — его успели вытащить. Крепления немного обгорели по краям, но резьба осталась цела.

Полина мягко потянула меня в сторону — туда, где под навесом дети жались к матерям. Малыши цеплялись за подолы, прятали лица в передниках. Кто-то плакал, захлёбываясь, кто-то стоял молча, широко раскрыв глаза. На закопчённых щёках белели дорожки слёз.

Я кликнула Ивана, велела организовать подводы, чтобы развезти людей по домам.

Пока ждали, я распорядилась вынести кадку с водой, щедро добавив в неё мёду. Подслащёную воду разливали по кружкам. Люди пили жадно, будто только теперь почувствовали, как пересохло в горле от дыма.

Я попросила повариху вынести пироги — всё, что есть, — пообещав уплатить завтра.

Та только махнула рукой:

— Господь с вами, матушка! Какие деньги? Свои ж люди.

И продолжала носить снедь, не присаживаясь ни на миг.

Люди расходиться не спешили. Те, у кого не было детей на руках, разбирали завалы, оттаскивали обгоревшие доски, выносили уцелевший инвентарь, проливали золу водой. Работали упрямо, не по приказу — по своей воле.

Сруб выгорел быстро. Новое сухое дерево долго не сопротивлялось огню. Часа через два от него остались лишь дымящиеся стены да обугленные балки. Пар стелился над двором низким туманом. Земля под ногами стала чёрной и вязкой от воды и золы.

Когда последних работников и детей увезли по домам, двор опустел.

Остались только мы: Полина, отец, Ковалёв, Иван, мальчишки, да сторожа.

Тишина после пожара казалась почти оглушительной.

И именно тогда меня вдруг накрыло. Будто узел, затянутый где-то под рёбрами, развязался разом.

Я села прямо на мокрый ящик у склада, не разбирая, что подо мной вода и копоть, и уставилась на чёрные остатки сруба.

Слёзы текли по лицу — без рыданий и всхлипов — от усталости последних месяцев, злости на жалобщика, страха из-за пожара и облегчения, что всё обошлось. Сруб выгорел дотла, но оборудование и товар удалось спасти.

И главное.

Все были живы.

Ковалёв подошёл неслышно.

— Никто не пострадал, — сказал он глухо.

Я только кивнула.

Он подтащил ящик и присел рядом.

— Не расстраивайтесь, Катерина Ивановна, — произнёс он спокойно. — Я людей соберу. Лес возьму в долг. Работу ускорю. Перекину ещё одну бригаду. Не впервой. Поставим сруб заново.

Я вскинула голову.

— Нет.

Он нахмурился.

— Что — нет?

— Не надо сруба, — сказала я, утирая слёзы ладонью.

Он замер. Потом раскрыл было рот, но я его перебила:

— Каменный корпус.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Камень — это деньги, — сказал он медленно. — И время. И разрешение.

Я понимала. Это новый долг, обязательства и риски. Придётся пустить в дело почти весь оборот и ещё просить отсрочку у поставщиков.

— Знаю. — Я покачала головой. — Не в том дело.

Он ждал, пока я собиралась с мыслями, не перебивая.

— Дерево горит, — сказала я тихо. — Сегодня один сруб. Завтра — другой. А людей мы с Полиной планируем до двухсот. И учеников собираемся нанимать под сотню. Чтобы своих работников вырастить — уж больно много брака, обучать долго приходится.

Он задумчиво растёр затылок.

— Каменный… Сводчатый. Двухпечный можно сделать. С отделённой сушильней. И с пожарной стеной между корпусами.

Я кивала, соглашаясь. И только теперь заметила его руку.

Кисть и запястье были покрасневшие, кожа местами пошла пузырями.

— Руку покажите.

— Пустяки, — отмахнулся он.

— Алексей Тимофеевич.

Он всё же протянул ладонь.

— Тимофей! Савелий! — позвала я. — Лоскуты принесите, чистые. Холодную воду и жир.

Мальчики, будто только и ждали дела, сорвались с места и через пару минут уже притащили мешок с обрезками холста и ведро воды из колодца.

Полина подошла следом, протягивая мне маленький туесок.

Я открыла крышку. Внутри был густой, желтоватый состав — гусиный жир, перетёртый с воском и сушёными травами. Мы держали его для печников и кузнецов. Пахло мёдом, дымом, ромашкой и зверобоем.

— Дайте руку, — сказала я ему.

Он подчинился без возражений, только усмехнулся краем губ на мой командный тон.

Я взяла чистый лоскут, намочила в холодной воде и осторожно приложила к ожогу.

Он вздрогнул.

— Больно?

— Терпимо.

Я подержала мокрую ткань, давая жару сойти, меняя её, как только холст нагревался в его ладони.

Лишь убедившись, что кожа остыла, зачерпнула немного мази и осторожно распределила её по покрасневшим местам — там, где кожа ещё была цела.

Он молчал, но дыхание у него стало глубже.

Я работала аккуратно, сосредоточенно, придерживая его руку своей, смазывала ожог медленно, не торопясь, чтобы жир лёг ровно.

Я чувствовала тепло его кожи, как под ладонью напрягаются мышцы, и это было странно приятно — сидеть рядом с ним так близко, ощущая его дыхание почти у виска.

Он смотрел на меня. Я чувствовала это, но глаз не поднимала.

— Это уж прямо целая мануфактура получается, — сказал он, будто нарочно возвращая нас к разговору.

И я была благодарна ему за это.

— Похоже на то, — ответила я тихо.

— Жалоба эта… — произнёс он задумчиво. — А тут ещё и пожар.

Я взглянула на него.

— Поджог?

— Не знаю, — ответил он пожимая плечами. — Занялось быстро. Дерево новое, сухое. Ветер сильный.

Я почувствовала, как во мне крепнет решимость.

— Тем более камень, — сказала я.

— Значит, будет камень, — тихо ответил он и улыбнулся — тепло, почти ласково.

И в этот миг я вдруг заметила, насколько близко он сидит. Я смогла разглядеть крохотный шрам над его верхней губой, светлые ресницы, тонкие морщинки в уголках глаз — и голубые радужки с тёмными зрачками, в которых отражалась… я.

Он смотрел не на свою руку, а на меня. И взгляд его, помедлив, скользнул к моим губам.

Сзади кто-то кашлянул.

Ковалёв будто очнулся, отвёл взгляд и осторожно высвободил ладонь.

— Благодарствую, — сказал он уже привычным, слегка прохладным, тоном.

Он резко поднялся, подхватил кафтан и, обернувшись к подошедшему Ивану, деловито заговорил:

— Прошение в губернское правление надо отправлять как можно быстрее. На каменное строительство. Я чертёж сделаю. Привезу утром. Сторожей бы прибавить. Пусть в две смены дежурят: двое обходят, третий отдыхает.

Иван кивнул.

— Всех свободных работников завтра на расчистку завалов. А я ещё одну бригаду пригоню.

Ковалёв коротко попрощался и направился к повозке.

К началу лета, всего через месяц после пожара, на месте обгоревшего сруба уже стоял каменный цоколь, а стены поднялись по грудь человеку. Кирпич клали споро — в две артели.

Каменный корпус с печами, сушильней и железной кровлей обошёлся нам почти в тридцать тысяч, вытянув из нас всё, что было в обороте: кирпич брали с отсрочкой, известь — под честное имя отца, железо — по распискам. Я не раз просыпалась среди ночи, перебирая в уме цифры: сколько уйдёт на жалованье, сколько — на красители, и что будет, коли торговля встанет.

Ковалёв пропадал на стройке с рассвета до темноты. Чертёж переделывал дважды: усилил основание, распорядился вывести каменную перегородку между печами и сушильней. Про железную крышу он заговорил сам — мол, дорого, зато надёжно.

К Медовому Спасу корпус подняли под крышу. Когда я впервые вошла внутрь, в ещё пустое помещение, пахнущее влажным кирпичом и известью, у меня перехватило дыхание.

Это и была мануфактура Дома Кузьминых.

Мы внесли гильдейский сбор и объявили капитал в пятьдесят тысяч рублей серебром, как постановил Магистрат. Имена сыновей внесли в книгу и выдали свидетельства. В «Московских ведомостях» в августе появилось короткое объявление о записи дома Кузьминых в первую гильдию.

В тот же день, когда принесли свидетельство, явился посыльный с бумагой, перевязанной шнуром и скреплённой казённой печатью.

Бумага оказалась из губернского правления, которое, ввиду сокращения ввоза английских тканей, объявляло закупку отечественных набивных ситцев установленной ширины и плотности для снабжения губернских торговых складов. От дома Кузьминых требовалось поставить восемьдесят тысяч аршин «Нарядного» и иных узоров по цене семьдесят копеек за аршин в трёхмесячный срок.

После войны с Наполеоном торговля понемногу оживала, но о прежней свободе речи не было: пошлины держали высокими, в «Московских ведомостях» рассуждали о поддержке отечественных мануфактур, о том, что государству надобно уменьшить зависимость от заморских тканей. Писали и о новом таможенном тарифе, который намеревались принять уже в этом 1816 году дабы ещё крепче оградить русское производство от английского ситца.

Значит, это не случайный заказ.

Отец выслушал новости молча, потом огладил бороду.

— Вот оно как… — сказал он негромко. — Теперь ты не только с лавочниками имеешь дело, но и с государством. С купцом можно сторговаться. С казной — нет. Срок нарушишь — ответ держать придётся.

Для оформления контракта надлежало подать прошение в Московскую управу, представить свидетельство о записи в первую гильдию, объявленный капитал, опись двора и сведения о числе работников. Поручительство требовалось обязательное.

Хлопот оказалось больше, чем я ожидала. Бумаги возвращали с пометками, требовали уточнений, переписанных ведомостей, печатей и заверений. Чиновники ссылались на циркуляры, просили дополнительные списки, уточняли ширину полотна, сроки поставок пока наконец не выплатили треть авансом, позволив нам закрыть кирпичные долги, расплатиться за краски и входить в осень без страха задержать людям жалованье.

Отец тем временем съездил в Раменскую сторону и в Богородский уезд, договорился с артельщиками на весь год. Сырец брал преимущественно небелёный — так выходило дешевле, а отбеливание он теперь вёл у себя, расширяя дело и намереваясь поставить ещё один корпус под выбел. Часть полотна для срочных партий брали уже выбеленной — дороже, зато без задержек.

Пятьдесят тысяч аршин привезли сразу, впрок, забив наш склад под самый свод. Остальное условились подвозить партиями, чтобы производство не простаивало.

Перекупать через отца выходило выгоднее, чем брать с рынка: без лишней наценки и с возможностью отсрочки. Мы с батюшкой даже подумывали объединить капиталы и вести дело вместе, но пока отложили: у каждого были свои обязательства и свои книги. Раздельно выходило проще. А помогали друг другу мы и без всяких бумаг.

А после Яблочного Спаса у меня пропал аппетит и сон.

Но не из-за казённого заказа,поставок, бумажной волокиты или производства.

А из-за него.

Ковалёв пропал.

Сначала я решила, что он уехал по делам или занят на других объектах. В конце концов, главная стройка на Яузе была завершена.

Прошла неделя.

Затем другая.

А он так и не появлялся.

Каждый раз, когда во двор въезжала повозка, сердце моё предательски замирало.

И каждый раз — это был не он.