Глава 35

Паники, как ни странно, не было. Мозг заработал быстро и четко составляя список срочных дел: привести в порядок бумаги, перепроверить книги заказов, поднять расписки от купцов и подготовить список работников поимённо, с платой и сроками.

Проверками и аудитами меня не запугаешь, — мелькнула мысль. — Дело у нас ведётся исправно.

Главное — не дать производству встать. Нужно найти того, кто поручится за нас словом и своим добрым именем, чтобы до разбирательства двор не опечатали.

— Кто подал прошение? — спросила я Семёна Яковлевича.

— Некий Кривцов. Купец второй гильдии. Ситцевым и суконным товаром торгует давно. Сам не красит — берёт у мелких артелей, у ручников, сводит товар и перепродаёт. Старой закалки человек.

Семён Яковлевич развернул бумагу.

— В прошении вот пишет: «поспешность в производстве», «порча ремесла», «отступление от заведённого порядка». Ратует за то, чтобы всё было «как издавна велось», без заморских новшеств.

И вдруг я поняла, откуда мне знакомо это имя.

Кривцов. Сухощавый купец с аккуратно подстриженной седой бородкой — тот самый, что на выставке держался учтиво, говорил негромко, долго щупал ткани, расспрашивал о холсте, красителях, и мастерах. Даже книги учёта просил показать и заехать к нам на Яузу, дескать, чтобы своими глазами увидеть, как у нас дело поставлено.

Тогда мне его внимание показалось лестным. Купец из старого торгового круга интересуется нашими тканями. Я ещё подумала: вот оно, признание. Значит, вышли на иной уровень, если такие люди к нам присматриваются.

А выходит… присматривался он совсем с другой целью.

— А что дальше?

— Проверка будет. Из Магистрата приедут, осмотрят.

Полина судорожно вдохнула. Я машинально протянула руку и положила ладонь на её плечо, чтобы успокоить.

— Закрыть могут? — спросила я.

— Если найдут, за что.

— Значит, не найдут, — сказала я. — Ну что ж. За работу. Глаза боятся, а руки делают.

Семён Яковлевич одобрительно кивнул.

— Я подам ходатайство, чтобы до решения работы не приостанавливали. Сошлюсь на обязательства по крупным заказам и на уплату податей. Но порядок должен быть образцовый.

— Он и будет, — ответила я.

Начались разъезды и бесконечные хлопоты с бумагами.

Семён Яковлевич уже к вечеру составил ходатайство в Магистрат с перечислением заказов, указанием уплаченных податей и разъяснением, что остановка дела повлечёт убытки не только дому Кузьминых, но и лавочникам и купцам, с которыми заключены договоры.

Батюшка внимательно прочёл ходатайство и собственноручно поставил подпись, приложив свою печать.

— Дьяков поможет, — сказал он Ивану. — Ему с нас резон. Ступай к купцам — пусть подтвердят.

Иван в тот же день объездил всех, с кем мы состояли в обороте. Купцы без лишних слов подписали отдельное ходатайство, подтвердив, что товар наш добрый и жалоб на качество они не имеют. Дьяков также поставил свою подпись, придав бумаге дополнительный вес.

Мы с Полиной подняли книги, сверили заказы, сроки, суммы, отметки о задатках. Списки работных душ переписали начисто: имя, возраст, откуда, на какой работе состоит, сколько получает в неделю. Подёнщиков, учениц и сторожей распределили по отдельным спискам.

К вечеру на столе лежала аккуратная стопка книг и ведомостей.

Во дворе тем временем поднимался новый корпус.

Сруб выходил светлее красильни — лес свежий, смолистый. Шире и просторнее, он был зеркально поставлен напротив прежнего. Плотники уже начали надстраивать крышу. Стружка лежала под ногами золотистыми кучами, топоры звенели, и воздух пах древесной пылью.

Я стояла и смотрела на него. Немного волнительно было и даже не из-за проверки, а от масштаба производства. Чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

— Размахнулась ты, — сказал батюшка, подходя ко мне. — Широко дело повела.

В голосе его слышалась гордость, и он не пытался её скрыть.

— Места не хватает, — будто оправдывалась я. — Катки и рамы тесно стоят. Людей прибавилось.

— Людей у тебя теперь больше сотни, — хмыкнул он. — Иван мне вчера списки показывал — сто двадцать душ.

Сто двадцать.

Я повторила цифру про себя. Ещё осенью в артели было двенадцать женщин.

Подошёл Ковалёв.

Он появлялся теперь почти ежедневно, то проверит новый сруб, то приведёт плотников, то сам встанет к делу — брус подравнять, клин подбить. Но ко мне он подходил редко. И только тогда, когда рядом был кто-то ещё.

Вот и теперь он остановился чуть в стороне от батюшки.

— Иван Алексеевич, — кивнул он отцу.

— Алексей Тимофеевич, — ответил батюшка.

— Завтра с утра приеду, — сказал Ковалёв, уже обращаясь к нам обоим. — Лес привезут. До лета крышу бы накрыть.

— Добро, — сказал отец. Я кивнула.

Ковалёв было задержался на мгновение, будто хотел добавить что-то ещё, но не стал, развернулся и пошёл к плотникам.

И только когда он отошёл, я поняла, что он делает это намеренно, оберегая мою репутацию. Он всегда подходил ко мне лишь при свидетелях, говорил коротко, по-деловому, без лишней теплоты.

Я вдруг вспомнила о дочери купца Зотова, которая якобы связалась с приказчиком, и дело дошло до магистрата. Ничего особенно преступного выявлено не было — одни разговоры — но и этого оказалось довольно. Контракты сорвались, прежние договорённости рассыпались, и вчера в «Ведомостях» появилось объявление о продаже их лавки.

Я посмотрела Ковалёву в спину и вздохнула. И как только молодёжь умудряется устраивать сердечные дела под постоянным присмотром — в доме, во дворе, на глазах у всех…

— Не бойся, — тихо сказал батюшка. — Со стройкой управимся. И проверка пройдёт.

— Да я не о стройке.

Он посмотрел на меня внимательнее, потом перевёл взгляд вслед Ковалёву. В глазах его мелькнуло понимание, но вслух он так ничего и не сказал.

Проверка прибыла в конце апреля. Во дворе стояла обычная рабочая суета — первая смена заканчивала сушку партии, вторая готовила краску. Когда у ворот остановилась карета с городским гербом на дверце, я уже знала — это к нам.

Из экипажа вышли двое заседателей в тёмных сюртуках, при тростях, с аккуратными шляпами. За ними — писарь с кожаной папкой под мышкой и пожарный староста — крепкий мужичок, усатый, в кафтане с медной бляхой на груди.

Семён Яковлевич встретил их у ворот, поклонился, представился. Ещё с утра, через знакомых в магистрате, до него дошло известие о времени выезда комиссии, и потому всё было готово — люди на местах, бумаги под рукой, двор прибран.

— Двор Кузьминых, — произнёс один из заседателей, оглядываясь. — Набойка, красильня, артель при деле?

— Всё верно, — ответил Семён Яковлевич. — Прошу осмотреть.

Они вошли как раз в тот момент, когда в избе шло общее собрание.

Мы собирались так раз в месяц — распределить смены, обсудить, что требуется на следующую партию. Людей в избе было много: женщины в передниках, мужики у дверей, подёнщики и ученики.

Я стояла у стола.

— С каждого рулона по копейке добавляем в общую кассу, — сказала я, не сбиваясь на приезд проверяющих. — И я добавлю столько же — с продажи.

По избе прошёл гул.

— Куда?

— Зачем?

Я видела, как писарь остановился у стены и раскрыл папку, приготовившись записывать.

— На хворых, — ответила я спокойно. — Чтобы не шли с протянутой рукой. Чтобы коли кто слёг — из общего запаса выдали на лекаря и на хлеб.

— А кто считать станет? — донеслось из задних рядов.

— Книга отдельная будет. — ответила я.

Писарь что-то быстро записывал.

— Никого не принуждаем. Но коли дело общее — и нужда общая.

Люди кивали, но я видела — не все понимают, к чему это. Для кого-то это выглядело очередным побором. Но вслух никто не роптал: у нас платили исправно, работой не морили, и условия были лучше, чем во многих дворах, — потому и держались за место. Однако в их глазах всё равно читалось сомнение.

Я закрыла книги, коротко кивнула — на этом и разошлись.

К тому времени проверяющие уже ждали во дворе. Я вышла к ним и, пригласив следовать за мной, повела по мастерским.

Срубы обходили неторопливо. Заседатели заглядывали в кладовые, пересчитывали сушильные рамы, подходили к каткам.

Писарь аккуратно записывал вопросы и ответы.

Пожарный староста осмотрел трубы, проверил задвижки, заглянул в топки.

— Каменные трубы добротны, — диктовал он. — Заслонки исправны. Вёдра с водой имеются, песок — в ящиках. Сторожи ночью обход делают?

— Делают, — ответил Иван, стоявший рядом. — По очереди. Расписание в конторе.

Староста кивнул.

Через пару часов он, исполнив свою часть, откланялся и уехал. Заседатели же остались; покидая двор уже под вечер, предупредили, что осмотр продолжат наутро. Семён Яковлевич уверял меня, что проверки занимают день, от силы два. Но так продолжалось почти неделю: они являлись ежедневно, с утра, и сновали по двору.

Сначала они ещё задавали вопросы.

— Жалоба гласит, что работницы живут при деле.

— Не живут, — ответила я спокойно. — Есть дом при деле для детей. Ночуют по домам. Кто из дальних — у родственников.

— Книгу покажите.

Я раскрыла ведомость, показывая списки имён, суммы, пометки. Они сверяли записи, пересчитывали людей, смотрели, не толпятся ли без дела, не шумят ли.

Люди работали молча, напряжённо, но без суеты. Я специально велела работать как обычно.

У входа в красильню заседатели внимательно изучали дощечку с распорядком:

Колокол — трижды в день: начало смены, обед и конец смены. По пятницам пироги — бесплатно, в прочие дни — за 2 копейки.

Кухарку наняла Аксинья — вдову из слободы. Та прежде вставала до зари, пекла пироги и шла с ними на рынок, торгуя весь день. Теперь же пекла у нас, получала жалованье, а пироги отпускала прямо во дворе — по две копейки за штуку, в свой приработок.

По пятницам же я выкупала у неё весь припас — чтобы людям досталось бесплатно.

Заседатели всё записывали.

По их лицам нельзя было понять — к худу это или к добру.

Детский сруб поставили чуть в стороне от красильни — чтобы ни жар от печей, ни краска, ни мужицкая ругань не долетали.

Внутри Марья с Агафьей всё устроили: вдоль стен поставили лавки, посередине — длинный сосновый стол, в углу — сундук с тряпичными куклами и кубиками, а над ним полка, где лежали грифельные дощечки и мел.

Ещё зимой Иван съездил к дьячку при приходской церкви. Тот сперва удивился, узнав, что мы намерены обучать детей грамоте.

— Девочек тоже? — переспросил он.

— Тоже, — ответила я. — И мальчиков, и девочек.

Он помолчал, почесав затылок.

— И счёту, — добавила я.

За небольшую плату он согласился приходить трижды в неделю.

Иногда я останавливалась у двери и слушала, как дети хором складывают:

— Два да три — пять.

— Пять да пять — десять.

Проверяющие заглянули всюду и, разумеется, не обошли вниманием и «детскую» избу.

Дети сидели, вытянувшись, складывали буквы, тянули слоги. Старшие уже выводили цифры на дощечках, старательно стирая и переписывая. Дьячок, к моему удивлению, оказался терпелив: не кричал, не стучал по столу, лишь строго смотрел, если кто начинал вертеться или лениться.

Заседатели переглядывались, задавали вопросы — о расписании, о плате дьячку, о том, не мешает ли учение работе. Потом и вовсе уселись на лавку и принялись наблюдать, будто перед ними разыгрывалось небольшое представление.

После обеда старшие дети пошли в артель.

Прежде обучением занималась Прасковья, но когда работы прибавилось, уроки взяла на себя её дочь Марфа. Серьёзная и сдержанная, она умела держать порядок без крика: баловаться не дозволяла, но и не строжилась попусту. А заметив, что дети уставали, выводила их во двор подышать воздухом и размять ноги.

За труд старшие получали по копейке в день. Мелочь, а радости было — на весь двор.

Младшие же оставались с Агафьей. Сначала женщины присматривали за детьми по очереди, как мы и договаривались, но как-то само собой вышло, что они решили доплачивать Агафье, чтобы она была при детях постоянно.

— Лучше уж пусть одна, — говорили они, — чем каждая по неделе от работы отрывается.

Агафья не возражала. У неё хорошо получалось ладить с детьми: она придумывала им занятия, учила простым песенкам и играм. Иногда раздавала лоскутки, и малыши, рассевшись на полу, пеленали тряпичных кукол, перевязывали их тесёмками, устраивали им «люльку» из чурбачков да щепок. Девочки укачивали кукол, напевая вполголоса, мальчишки складывали из дощечек лавку или избу.

И надо же было такому случиться, что уже на следующий день после объявления об общей кассе она впервые понадобилась.

Красильщица Дарья слегла с горячкой. Вызвали ей лекаря, купили муку, крупу и масло, чтобы в доме не перебивались впроголодь. Деньги выдали из общей кассы — при людях, без тайны. Я сама внесла сумму расхода в книгу.

Через три дня Дарья вышла на работу — бледная, ещё слабая, но на ногах, — и благодарила не меня, а «всех», поклонившись людям в пояс. И тогда, думаю, они по-настоящему и поняли, для чего нужна та копейка с рулона.

Заседатели, услышав об этом, попросили показать книгу общей кассы. Писарь пролистал страницы, задержался на записи о Дарье, кивнул и молча продолжил свои пометки.

Пока члены магистрата ездили к нам, они поневоле становились свидетелями того, как ширится наше дело.

Сначала пришло письмо из Твери — аккуратно сложенное, с сургучной печатью. Купец писал, что видел наш «Нарядный» ситец в лавке у Дьякова и желал бы «узор тот же, да мельче, для провинциальной публики, к платьям летним», дабы торговать им у себя.

Письма шли из Калуги и Ярославля. Ямская почта приносила их одно за другим. В некоторых лежал и задаток — аккуратно завернутый в бумагу серебряный рубль или полтинник. В книге почтовых заказов мы записывали город, имя заказчика, узор, число аршин, цену и срок. Против каждой записи ставили отметку об отправке.

Заседатели проверили и эту книгу. Если они и были удивлены тем, что товар расходится и по другим губерниям, виду не подали.

В последний день они откланялись и уведомили, что решение будет вынесено Магистратом, о чём нас известят особо.

Ждать пришлось дольше, чем мы предполагали. В первую неделю мая пришёл вызов в Магистрат — надлежало явиться лично, с сыновьями.

Мы отправились всей семьёй: батюшка, Иван, Тимофей, Савелий и я.

В зале было прохладно. За длинным столом сидели городской голова и заседатели, проводившие проверку; рядом с ними — секретарь магистрата и несколько представителей гильдий, которых я прежде не видела. У стены стоял знакомый писарь с раскрытой книгой.

Городской голова развернул бумагу и начал читать.

— Дом Кузьминых. Набойка, красильня, заказы по губерниям, артель при деле… — он поднял взгляд. — Производство многолюдное. Обороты значительные.

Я молчала.

— По рассмотрении постановлено: по оборотам и по числу работных людей надлежит объявить капитал Дома Кузьминых по первой гильдии, а потому велено подать объявление капитала и внести надлежащую пошлину и гильдейский сбор. Производство дозволить впредь, при условии соблюдения порядка и представления ежегодной ведомости.

Я не сразу поняла смысл услышанного.

Приняв моё молчание за недоумение или отказ, заседатель посмотрел на меня без злобы, поясняя:

— Дело у вас большое, сударыня. А большой воз без оглобель не ходит.

Я торопливо закивала.

— Разумею.

Он кивнул и передал бумагу с решением Семёну Яковлевичу, который нас сопровождал.

Когда мы вышли из здания, я не выдержала и расхохоталась. Смех вырвался неожиданно звонко. Люди на площади оборачивались.

Отец смотрел на меня с теплотой во взгляде. Иван улыбался — сдержанно, но глаза его блестели. Тимофей стоял, подражая старшему брату, сложив руки за спиной и поглядывая на меня со снисходительностью взрослого человека. Савелий хихикал вместе со мной, прижимаясь ко мне плечом — видно было, что смеётся больше за компанию, чем от понимания.

Батюшка медленно огладил бороду.

— Вон оно как, — сказал он, точно поняв причину моего смеха. — Хотели навредить, думали — прикроют… а вышло наоборот— признали фабрикой, да ещё и с правом первой гильдии.

Он задумался.

— Со сбором я помогу, — добавил он тут же.

— Может, и сами управимся, — сказал Иван тихо.

Батюшка хмыкнул.

— Да уж, коли Катерине волю дать, она и Волгу развернёт.

Мы переглянулись, улыбаясь. Кривцов и те, кто за ним стоял, просчитались. Дом Кузьминых не только не закрыли — его признали делом крупным, обязали расшириться, и даже прошение подавать не пришлось.

— А вышло-то как, — улыбнулась я, — одним камнем двух зайцев.

— Матушка, — оживился Савелий, — а разве так можно — двух зайцев одним камнем? А кто так умеет?

— Это лишь присказка, сынок. Так говорят, когда одно дело сразу два выручает.

— А ежели камень один, а зайца два — которого бить? — не унимался он.

— Никакого, — улыбнулась я. — Это ж не про охоту.

— А ежели они по разные стороны стоят? — он нахмурился. — Тогда ж не попадёшь…

Так, споря о зайцах и камнях, мы и дошли до экипажа, где нас уже поджидал Тимошка с бричкой.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу незнакомый мужичок в рваном армяке, немытый, грязный, весь в саже, с растрёпанной бородой.

Я перевела взгляд с него на Тимошку, ничего не понимая.

Иван, державшийся позади, среагировал быстрее меня и резко шагнул вперёд:

— Что случилось?

Мужик поднял на нас покрасневшие глаза. Губы его дрогнули.

— Горит, матушка… — прохрипел он. — На Яузе горит.