Глава 39

Алексей Тимофеевич сообщил, что просил у батюшки дозволения ухаживать за мной, по всем правилам, как полагается. Отец не отказал.

И после воскресной службы, Ковалёв пришёл ко мне и просил уже моего разрешения. Я согласилась. Именно тогда, он впервые меня поцеловал. Или это я его поцеловала? Не помню. Помню только его крепкие объятия, тепло его груди сквозь ткань, запах ветра и дыма, и то, как пришлось ухватиться за его плечи, потому, что колени вдруг ослабли.

Нельзя сказать, что моя жизнь после того дня резко переменилась, но Ковалёва в ней стало больше. И общаться нам стало свободнее, по всем правилам приличия, как подобает жениху и невесте. В горнице мы говорили при приоткрытой двери, во дворе могли пройтись вдоль сруба, где из окон нас было видно. Но после нашего самого первого поцелуя, Ковалёв ни разу не позволил себе вольностей. Хотя от его неизменного «Катенька» у меня замирало сердце. Так он называл меня только наедине. При людях и в письмах я была «Катериной Ивановной».

Теперь, когда во двор въезжала его бричка, никто уже не спрашивал, по какому делу. Всем было известно: Алексею Тимофеевичу дозволено бывать в нашем доме, так как «он имеет ко мне честное намерение».

Каждый вечер Ковалёв приезжал ко мне на Яузу. Рабочие кивали ему уже по-свойски. Сторожа распахивали ворота без расспросов и он отвозил меня домой в сопровождении одного из сыновей. По дороге он говорил немного, справлялся о детях, заказах и заботах. Он редко спорил, часто предлагал свою помощь. И хотя мы и так справлялись, было приятно чувствовать, что о тебе заботятся.

Ковалёв был неразговорчив. Рассказ о том, как он вошёл в гильдию, пришлось тянуть из него клещами. Сперва он отмахивался:

— Да что там рассказывать…

Но я всё же настояла.

Ковалёв числился мещанином-ремесленником: держал строительную артель, работал по подрядам, но в купеческие книги записан не был. Чтобы вступить в третью гильдию, ему надлежало объявить капитал не менее восьми тысяч рублей и внести гильдейский сбор. Сумма немалая — особенно для человека, у которого деньги не лежат в сундуке, а вложены в дело: в лес, кирпич и строительство.

Решился он не вдруг.

Когда наш дом записали в первую гильдию, он, по его словам, впервые ясно понял: прийти свататься ко мне просто мастером — значит поставить меня в трудное положение. Вдова первой гильдии, выходя за мещанина, переходила в сословие мужа. Купеческое звание её терялось. А это значило — ни гильдейских прав, ни участия в торгах, ни свободы вести купеческое дело от своего имени. И не только для неё, но и для их общих детей, которые являлись бы мещанами, а не купцами.

— Да и отец ваш… человек рассудительный. Мещанина к дочери, купчихе первой гильдии, не допустил бы.

Потому Ковалёв и взял в конце лета крупные подряды в Коломне на строительстве каменных складов при торговом дворе. Работа шла споро, расчёт был исправный. С того подряда и с расчёта за строительство нашего каменного корпуса он и собрал большую часть объявленного капитала, а недостающее занял под честное слово.

Затем он пошёл в магистрат, объявил состояние, внёс сбор и записался в третью гильдию, а после публикации в «Ведомостях» пришёл свататься.

— Особо не надеялся, — сказал он негромко. — Пока вас с Савелием у калачной не встретил.

Ковалёв ни разу не говорил о любви, да и не сумел бы, наверное. Зато он всегда был рядом и смотрел так, что под его взглядом мне становилось жарко и вспоминался наш поцелуй.

Официальная помолвка состоялась через три недели в доме моего отца.

Алексей приехал не один. С ним был суровый на вид пожилой мужчина — из тех, кто работает больше, чем говорит. Лицо его было обветрено, плечи широки, руки крепкие, жилистые. Голубые глаза смотрели внимательно, с лёгким прищуром. Сходство было настолько явным, что представлять его не требовалось.

Я сразу поняла — отец.

Молчал он ещё больше, чем мой Алёша. И что особенно тронуло меня — Ковалёв его не стеснялся. Держался рядом, с уважением, без тени неловкости.

Одеты оба были нарядно в новые кафтаны и начищенные до блеска сапоги. Ковалёв-старший то и дело поправлял ворот, будто тот ему мешал — видно, не привык к такой парадной одежде.

Отец сам вышел навстречу гостям. Они обменялись поклонами, сказали друг другу несколько слов приветствия и прошли в гостиную.

Я сидела, сложив руки на коленях, и чувствовала себя девицей на выданье. Впрочем, так оно и было: замуж я, Катя Гордеева, выходила первый раз в жизни.

Мужчины встали напротив.

— Прошу руки вашей дочери, — сказал Алексей прямо, протянув мне руку.

Отец посмотрел на меня.

— Что скажешь?

Я поднялась и коснулась ладони Ковалёва.

— Согласна.

Аксинья подала хлеб и соль — каравай лежал на вышитом рушнике. Алёша отломил кусок и подал мне. Я приняла и откусила, как полагалось.

Отцы перекрестили нас и по очереди благословили образами.

С того вечера Ковалёва уже называли «женихом», а меня «невестой».

Иван подошёл и крепко обнял меня, поздравляя. В этом объятии было и одобрение, и забота. Марья, впечатлительная моя девочка, расплакалась от волнения и радости. Аксинья тут же шикнула на неё и отправила на кухню — «не время слёзы лить», — хотя у самой глаза были на мокром месте.

Когда я обняла Тимофея, он уткнулся мне в плечо и тихо засопел. Я чувствовала, что он тревожится. Весь вечер он сидел чуть поодаль, не сводя глаз с жениха, слушая внимательно. Защитник из него растёт серьёзный.

А вот Савелий разошёлся: радовался, скакал вокруг нас, то и дело вставлял своё слово, словно боялся, что его забудут в таком важном деле.

В последующие дни его пыл ничуть не угас. Он сообщал о сватовстве каждому, кто попадался нам на пути, с видом необыкновенной важности — будто сам его и устроил:

— А у нас теперь жених!

С утра и до вечера он пел частушки и песенки:

— Жених, жених — да не простой, а с золотой головой!

Когда Ковалёв приносил гостинцы, сынок щурился и говорил с притворной строгостью:

— Жених-женишок, береги кошелёк!

И тут же не выдерживал и хихикал.

Стоило Ковалёву появиться на дворе или войти в дом, как Савелий бежал вперёд и объявлял нараспев:

— Жених идёт! Дорогу жениху!

Я его не одёргивала.

Пускай.

В доме впервые за долгое время было столько смеха.

В тот же вечер накрыли стол, скромно, по-семейному, только родственники и друзья, вынесли пироги, стерлядь, мёд и вино.

Отец поднял чарку первым:

— Чтобы лад в доме был.

Жених сидел рядом со мной. Иногда его рука случайно касалась моей, и я чувствовала, что он напряжён, хотя и не понимала почему.

Только когда все разошлись и я вышла его проводить, он задержался в сенях. Отец его уже ждал в повозке — кони фыркали в темноте, поскрипывала сбруя.

В сенях было прохладно и сумрачно.

Ковалёв остановился напротив меня.

— Не передумали? — спросил он негромко.

Я подняла глаза.

— Нет. А вы?

Он чуть усмехнулся — будто я сказала нечто невозможное.

— Я — нет.

Он поднял руку, осторожно взял моё лицо в тёплые ладони и поцеловал.

Поцелуй был мягким, сдержанным, без поспешности и напора.

— До января недолго, — сказал он, отстраняясь, тихо, будто уговаривая не столько меня, сколько себя.

В следующее воскресенье после службы священник объявил о нашем намерении вступить в брак. Он назвал наши имена вслух перед всем приходом, как полагалось, и спросил, нет ли препятствий к венчанию. Никто не отозвался и помолвка стала официальной.

В лавках перешёптывались. Купцы удивлялись; некоторые полагали, что вдове следовало бы быть осмотрительнее — мол, жених не из старого торгового дома, да и по гильдейскому званию ниже.

Я слушала это спокойно. Мне не было дела до их мнения. Отец одобрил наш брак, дети были довольны — этого для меня было достаточно.

Ковалёв по-прежнему много работал: уезжал на рассвете и возвращался затемно со строек. Но время заехать за мной и проводить домой, он находил всегда.

Он не ревновал меня к делу. Однако если рядом оказывался кто-то посторонний — он это замечал. И, странное дело, мне это даже немного нравилось.

До тех пор, пока однажды к нам на Яузу не приехал Сергей Павлович Чириков.

Он явился на Яузу после обеда, без всякой предварительной договорённости. У ворот остановился городской возок. Из него вышел господин в тёмном сюртуке из английского сукна в светлых перчатках из мягкой кожи, высокой шляпе по последней моде. Держался он с самоуверенностью и сознанием собственной значительности, словно привык, чтобы на него смотрели.

«Хлыщ», — подумала я невольно.

Договор с ним был подписан неделю назад на поставку ситцев для его загородного имения, для дворовых и на отделку господского дома. Цена согласована, срок установлен.

— Вот решил взглянуть, как ведётся дело, — сказал он, приветливо улыбаясь. — Любопытство помещика, не более.

Я повела его по корпусу.

Он шёл рядом, слушал внимательно, вопросы задавал разумные, не пустые.

— Вы сами здесь каждый день? Не доверяете мастерам?

— Доверяю, — ответила я. — Но и сама должна быть уверена в качестве товара.

Он улыбнулся.

— Редко встретишь такое усердие.

У стола, где Елизавета размечала новый узор, он задержался.

— Дама при чертежах? Москва, вижу, меняется.

Я позволила себе вежливую улыбку.

И в этот самый миг в помещение вошёл Ковалёв. Он поздоровался с Иваном, кивнул Фёдору и остальным мастерам. Затем перевёл взгляд на нас — на Чирикова и меня — и направился в нашу сторону.

— Ваш управляющий? — поинтересовался Сергей Павлович.

— Мой жених, — сказала я спокойно.

Чириков чуть приподнял бровь, но улыбка с его лица не сошла.

— Чириков.

— Ковалёв.

Рук они не пожали. Просто внимательно смотрели друг на друга, но я увидела, как у Ковалёва напряглась челюсть.

Чириков ещё немного побродил по мануфактуре, уточнил оттенок рисунка, пообещал заехать «при дневном свете посмотреть ткань» и уехал.

Вечером, когда мы ехали домой, в бричке было холодно. Ветер тянул с реки. Кучер сидел впереди, укрывшись полушубком.

Савелий сперва болтал без умолку, но скоро задремал, уткнувшись в угол сиденья. Я пыталась поддерживать разговор — рассказывала о том, как прошёл день, расспрашивала о стройке, — но Ковалёв отвечал коротко и снова умолкал. В конце концов и я замолчала.

— Часто он приезжает? — спросил наконец Ковалёв.

Я не стала делать вид, будто не понимаю, о ком речь.

— Второй раз.

— По делу?

Я повернулась к нему.

— В первый раз договор подписали. Сегодня приехал без предупреждения. Из любопытства, говорит, посмотреть мануфактуру.

— Вы улыбались.

— Я была вежлива.

— Он не за тканью ездит.

Я вспыхнула.

— А за чем же?

Он помолчал.

— Я ему не ровня.

Вот в чём было дело.

— С купцом первой гильдии я ещё могу тягаться, — продолжил он. — Жилы порву, а вытяну. А дворянство… мне в их круг не войти.

Я резко схватила его за рукав и, помня о Савелии и кучере, прошептала сердито:

— А мне и не нужен их круг!

Он посмотрел на меня. И в его взгляде было не упрямство, а сомнение, от которого больно резануло по сердцу.

И я разозлилась по-настоящему.

— Вы что, думаете, я на фамилию прельщусь? На шляпу его или перчатки? За это замуж идут?

Он не ответил.

— Дурак вы, — зашипела я, чувствуя, как злые слёзы подступают к глазам. — Люблю я вас. И пошла бы за вас, даже будь вы без гильдии. Вместо того чтобы жилы рвать, спросили бы лучше…

Он резко повернулся ко мне и ладонью приподнял мой подбородок.

— Скажи ещё раз, — выдохнул он.

— Люблю…

Договорить я не успела, он наклонился и поцеловал крепко и властно, так, будто утверждал своё право. Хорошо, что дорога была пустынна.

— Выходите за меня, — сказал он глухо мне в волосы, пока я прятала лицо у него на плече.

— Так я уже согласилась.

Он чуть отстранился, чтобы видеть меня.

— Нет, — произнёс он тихо. — Не из расчёта. А потому что хотите.

Я подняла голову и посмотрела в его голубые глаза — они горели так, что у меня перехватило дыхание.

— Хочу.