Глава 40

В следующие недели я наблюдала удивительную перемену. Мой Алёша словно распрямился. Напряжение ушло из плеч, улыбка появлялась всё чаще. В нём вдруг проступило что-то мальчишеское: то подхватит меня на руки, словно я не хозяйка мануфактуры, а девчонка, то возьмёт мою руку в свою, согревая её в ладонях. Взгляд его стал мягче и спокойнее. И я ловила себя на том, что улыбаюсь без причины.

За неделю до свадьбы я поехала на Яузу по делам. У ворот меня встретил встревоженный Иван.

— Матушка… к Беляевой сегодня родственник приезжал.

— Какой родственник?

— Не знаю. Меня не было. Вернулся с полчаса назад.

Сердце моё неприятно сжалось.

— Где она?

— Уехала. С ним поговорила, а спустя час после его отъезда собралась и, отпросившись у Фёдора, тоже уехала.

— У нее глаза были красные, — вставил мой наблюдательный Савелий, который с утра помогал в мастерской резчиков.

Я проверила её рабочее место. Стол был пуст. Лист с недочерченным узором лежал отодвинутый в сторону.

Нехорошее предчувствие скребло под рёбрами.

Весь день я была как на иголках. Иван куда-то уехал — по делам или чтобы разузнать. Утешало лишь одно: дочка Елизаветы оставалась в детской избе. А значит, мать непременно вернётся к вечеру.

Но тревога не отпускала.

Елизавета вернулась уже в сумерках. Волосы выбились из-под платка, лицо бледное, глаза воспалённые.

— Можно с вами… наедине?

Мы прошли в контору, маленькую комнату при складе — там, где хранились книги и счета. Я плотно прикрыла дверь.

Она не стала ходить вокруг да около.

— Я преступление совершила, — сказала она с порога.

— Садитесь, — сказала я спокойно.

Усадила её, подала чашку своего немного остывшего чая, накинула ей на плечи свою шерстяную шаль.

Она сидела, сжимая чашку обеими руками.

— Он явился утром.

— Александр Иванович?

— Родственничек, — горько кивнула она. — Сказал… если не сделаю, как он велит, вы узнаете, что взяли на работу мошенницу. И выгоните меня с дочкой.

Я покачала головой.

— Он не знал, что вы уже знаете, — продолжила она. — Но я решила разузнать, чего он добивается и сделала вид, будто испугалась. Он вынул конверт и сказал: «Передайте хозяйке. Тогда, может быть, я забуду про подписи».

Она протянула конверт.

Внутри лежало старое письмо Катерины к некоему А. И. Б. и короткая записка:

«Сего дня, в восьмом часу вечера, в трактире у Сретенских ворот. Вопрос важный. А. И. Б.»

— Шантаж, — сказала я тихо.

— Да.

Она вдруг вынула из-за корсажа ещё один свёрток и положила передо мной.

Стопка писем. Адресованных всё тому же А. И. Б.

Я медленно подняла на неё глаза.

— Я не могла позволить ему поступить с вами так же, как он поступал со мной. После всего, что вы сделали для меня и дочки… — сказала она твёрдо. — Как и в прошлый раз, он остановился в номерах на Ильинке. И я поехала туда. Назвалась сестрой, сказала, что мне срочно понадобились его ноты. Меня помнили — я ведь тогда за него долг заплатила и впустили без лишних вопросов.

Она судорожно вздохнула.

— Я сделала вид, будто закашлялась… хозяйка пошла вниз за водой. А я тем временем обыскала его вещи. В сундуке лежали письма — в таких же конвертах. Я их и взяла. Так что теперь я ещё и воровка.

Последние слова она сказала с горькой усмешкой, но нижняя губа её дрожала.

Я подошла и крепко обняла её.

— Спасибо. Я этого не забуду. Вы не воровка, Елизавета. Вы меня спасли.

Она заплакала — не то от пережитого страха, не то от облегчения.

Я прижала её крепче, медленно поглаживая по спине, позволяя выплакаться.

Она всхлипнула, пытаясь говорить сквозь слёзы:

— А ежели он в магистрат пойдёт? Скажет про кражу, подпись…

— Пускай попробует. Если он вздумает шум поднимать — я сама с ним разберусь. Вы за меня постояли. Теперь моя очередь.

Елизавета торопливо вытерла слёзы, пытаясь взять себя в руки. Кивнула на записку, лежавшую на столе.

— И что теперь?

— Оставайтесь здесь, — сказала я ей. — Приведите себя в порядок. Я возьму Ивана и поеду. Надо знать, чего он добивается.

Она покачала головой.

— Я с вами.

Переубедить её мне не удалось.

Когда вернулся Иван, он, не задавая лишних вопросов, вызвался сопровождать нас. Мы не объясняли цели поездки, но он и без того был достаточно сообразителен.

В трактире у Сретенских ворот было людно. К вечеру в зале стояли дым и шум, звенела посуда. Мы заняли стол у стены и прождали более часа.

Беляев не явился.

Я отправила посыльного на Ильинку — узнать, дома ли господин Беляев.

Скоро пришёл ответ.

— Не изволят. Захворали они и уехали срочно.

— Куда?

— На воды. В Карлсбад, говорят.

Домой я вернулась с тяжёлым чувством. Ночью не спала. Письма лежали передо мной на столе.

Я думала о Катерине и о покойном Степане. О том, как тень Беляев отравила их жизнь.

Я вспомнила ревность Ковалёва к Чирикову — и впервые по-настоящему испугалась. Ещё одного такого «господина» из высшего общества наши отношения не выдержат.

Утром я поехала к Ковалёву.

Он провёл меня в кабинет, усадил в кресло и сел напротив. Я рассказала всё — о художнике, письмах, записке и попытке шантажа.

Он не перебивал, слушал молча.

Только спросил:

— Письма у тебя?

— Да.

— Сожги.

— Ты знал?

— О Беляеве — знал. Отец твой предупредил. А о том, что он в городе, Иван вчера сказал. Приехал, говорит, Елизавета исчезла, матушка расстроена и всё это из-за какого-то родственника Беляевой. Я её прежде только как Елизавету знал… а тут одно к одному сложилось.

— Посыльный сказал, он… захворал и внезапно уехал на воды.

Ковалёв чуть усмехнулся.

— Думаешь, я ему бока намял? Зачем мне мараться.

Я смотрела на него испытующе.

Он выдержал взгляд.

— У него долги. Я сообщил тем, кому он должен. Они были рады узнать, что он в Москве.

Я поняла.

— Ты…

— Катенька, — сказал он спокойно, — я не дворянин. Играть в тонкие намёки и записочки не обучен. Но за своё стою крепко. Коли кто тронет мою семью — отвечать будет.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Не тревожься. Всё кончено. А письма — сожги.

И только тогда я почувствовала облегчение. Меня страшили не письма и не шантаж. Мне было страшно увидеть сомнение в его глазах.

А его не было.

Ночью, когда дом затих, я села к столу.

Письма лежали передо мной аккуратной стопкой: тонкая бумага, чуть пожелтевшая по краям, ровный, старательный, почерк. В каждой строке — горячность, наивность и доверие, не любовь — нет, а девичья влюбленность даже не в конкретного человека, а в придуманный её пылким воображением образ.

Сколько в ней было решимости. И сколько — глупости.

Я не стала перечитывать все письма. Накинув шаль, отправилась на кухню, открыла заслонку, щипцами разворошила угли, закинув внутрь письма. Бумага сначала потемнела, потом вспыхнула ровным пламенем. Огонёк побежал по строкам, превращая лживые слова в чёрный пепел.

Когда последний лист осыпался, я помешала угли, чувствуя освобождение.

И всё же…

Я подумала о прежней хозяйке этого тела, о той, кто писала эти строки.

Как же сильно она ошибалась, любила не тех, верила не тем, готова была разрушить собственную семью…

Интересно, где она теперь?

Хотелось верить, что судьба не обошлась с ней слишком строго.

— Надеюсь, ты научишься любить, — сказала я в пустоту.

Я закрыла заслонку и отправилась спать.