Глава 6

Мальчики умывались с удовольствием — Савелий фыркал и брызгался, Тимофей сосредоточенно возился с мылом и помогал брату, как взрослый. Я стояла рядом, едва сдерживая улыбку: картина была по-семейному трогательная. А вот Марья держалась совсем иначе. Осторожно закатав рукава, она быстро намылила, ополоснула руки и лицо, и тут же вытерлась — не глядя ни на кого. Румянец на скулах выдавал то ли неловкость, то ли неприязнь — я не могла понять. Даже передавая мне полотенце, она протянула его, опустив глаза.

— За дровами сходим. — сказал Тимофей.

Быстро одевшись и обувшись, мальчики выскочили один за другим во двор — с топотом и весёлым гомоном.

— И лучин не забудьте! — бросила им Марья вслед, захлопывая дверь.

— Марья… проводи меня, пожалуйста, в… Мне что-то нездоровится. Я бы… немного прилегла.

Марья наконец посмотрела на меня:

— В горницу, маменька?

Слово прозвучало неожиданно. «Горница» — так называли жилую комнату? Или спальню?.. Я кивнула, стараясь сохранять невозмутимость:

— Да. В горницу.

Мы вышли из кухни, миновали столовую и оказались в просторной передней. Помещение это служило прихожей, и с первого взгляда было видно: дом не беден. У стены стоял тяжёлый дубовый сундук с металлическими уголками. Поверх лежал тканый коврик — грубоватый, но добротный, в тускло-красных и синих полосах. Над ним висело зеркало в широкой резной раме, тёмной от времени, с чуть помутневшим стеклом. Рядом — ряд деревянных крючьев, на которых висели мужские кафтаны, тёплые шерстяные платки и меховые шапки. В углу стояла низкая лавка для обуви: под ней лежали валенки, аккуратно свернутые онучи и пара кожаных башмаков с железными набойками на каблуках.

В переднюю выходили две двери. Одна вела в столовую. Другая, более узкая и грубо сбитая, вела, судя по всему, в пристройку. Кладка стены там выглядела иначе — поновее и светлее, как будто её достраивали позже. Я машинально отметила это про себя и решила, что позже непременно туда загляну.

Марья тем временем уже стояла на лестнице. Я поспешила за ней, приподняв подол. Лестница оказалась узкой, крутой, с крепкими деревянными ступенями и гладкими перилами. Я почувствовала под пальцами тёплую, натёртую древесину — немного липковатую от воска.

На втором этаже было тихо. Узкий коридор с двумя дверями упирался в небольшое окно. Марья подошла к одной из дверей, приоткрыла её и негромко сказала, отойдя в сторону:

— Отдыхайте, маменька.

Я вошла — и на мгновение остолбенела от неожиданности.

Комната оказалась просторной, с невысоким потолком, но тёплой. В воздухе витал запах дерева, пчелиного воска и… тонкий, чуть уловимый аромат духов.

Стены были выкрашены в тёплый светлый оттенок — не белый, скорее сливочный, с лёгкой желтизной. Я провела пальцами по поверхности: шероховато, на подушечках остался едва заметный налёт. Пахло чем-то едким, знакомым…

Известь? Похоже.

В деревне, где жили отец с мачехой, он сам белил сарай — и стены там были такими же: зернистыми на ощупь, с сухим, известковым налётом. Я вспомнила как приезжала в отпуск и помогала им.

В горнице на стенах висели вышитые полотенца: одно — с крупными алыми розами, другое — с аккуратно выведенной надписью «Мир дому сему». Всё вместе выглядело очень… по-деревенски.

Пол устилал шерстяной ковёр — тёмный, выцветший от времени, но всё ещё плотный и мягкий, с витиеватыми узорами. По нему так и тянуло пройтись босиком, чтобы ощутить тепло, пружинистую упругость и шершавость ворса под голыми ступнями.

Кровать стояла в глубине комнаты. Она была высокой, доходила мне почти до груди, с пологом из тонкой светлой ткани, подушками и подзорами, украшенными нежной вышивкой. Шторы на окнах были из тонкого полупрозрачного батиста, кремового оттенка, подвязанные лентами.

У дальней стены стоял высокий шкаф из красного дерева— тёмного, почти бордового оттенка, с округлыми медными ручками, начищенными до блеска. Рядом стоял комод на резных ножках, с лакированной поверхностью, на которой чинно разместились фарфоровые шкатулки, гребень с костяными зубьями, стеклянный пузырёк с духами и небольшое зеркало — овальное, в тяжёлой латунной оправе с потемневшей гравировкой по краю. Стекло было мутноватое, с неровной поверхностью — отражение в нём расплывалось, будто в луже. Но я уже склонилась — и встретила собственный взгляд.

Нет. Не собственный. Девушка, что смотрела на меня из зеркала, была незнакомкой.

Её кожа была гладкой и светлой. Густые тёмные волосы, стянутые в тугой узел на затылке, подчёркивали правильные черты лица: выразительные брови, прямой, благородный нос, полные губы с чётким контуром и карие глаза — внимательные, цепкие, с лёгким холодком в глубине.

«Та ещё штучка, судя по глазам», — хмыкнула я про себя.

Это было удивительно красивое лицо — и вместе с тем такое… чужое.

На шее поблёскивала золотая цепочка с массивной подвеской. Уши оттягивали серьги — крупные, с камнями, будто нарочно выбраны покрупнее. Всё это выглядело нарочито богато, с претензией — но совершенно не вязалось с простеньким платьем. Словно купеческая дочка решила прикинуться простолюдинкой, да забыла снять украшения.

— Ну и кто же ты, Катя? — прошептала я, вглядываясь в отражение. — И почему я в твоей жизни… а не в своей?

В глубине души шевельнулось чувство неловкости — будто я не просто смотрю на чужое лицо, а вторгаюсь в чужую жизнь.

Я вернулась к двери, заперла её на крючок и направилась к шкафу — пора было переодеться, сбросить это тяжёлое, холодное платье, в котором и дышать трудно, и согреться невозможно. Створки скрипнули и легко распахнулись.

Внутри, на прочной деревянной перекладине, закреплённой вдоль задней стенки шкафа, висели добротные платья: плотная шерсть, гладкий ситец, тонкое сукно. Дорожные — с накидками и капюшонами. Повседневные — простые, но сшитые со вкусом. Нарядные — с затейливой вышивкой по подолу, с расшитыми серебром или бисером лифами. Пара бальных — с воздушными юбками из тонкой материи, явно сшитых на заказ, — выделялись даже среди прочих.

Всё было в идеальном порядке: ни заплат, ни стёртых рукавов, ни вытянутых нитей. Цвета — сдержанные, но благородные: бордовый, густой синий, охра, серо-зелёный, дымчато-лиловый… Это не был гардероб обнищавшей купчихи.

На верхней полке — несколько сложенных шалей, чепцы, воротнички, шляпки и капоры. От ткани тянуло лёгким, но отчётливым ароматом лаванды из-за душистых травяных мешочков, спрятанных между бельём.

Внизу, под аккуратно развешанными платьями, ровными рядами выстроилась обувь — не грубая, деревенская, а городская, добротная. Кожаные башмаки на низком каблуке, сапожки с высоким голенищем, пара ботинок из тонкой лайки, и даже лёгкие туфельки на узкой подошве — явно не для улицы, а для приёма гостей или, быть может, танцев. Вся обувь чистая, натёртая до мягкого блеска. Кое-где виднелись следы пчелиного воска — значит, обувь не только берегли, но и ухаживали за ней.

Убедившись в который раз, что дверь плотно заперта, я принялась переодеваться. Я с трудом расшнуровала платье — тяжёлое, с узкими рукавами и тугим лифом. Пришлось повозиться с завязками на спине: Екатерина, видимо, была не из тех, кто привык сам себя одевать и раздевать.

Следом пошёл корсет — выдохнув, я с облегчением сбросила его на пол. Затем — верхняя юбка, нижняя… И вот наконец, я осталась в одной длинной рубахе — льняной, без рукавов, доходящей почти до щиколоток.

Под ней — ничего не было: ни панталон, ни нижней сорочки. Я мысленно фыркнула. Стою, я значит, в одной рубахе — и с абсолютно голой пятой точкой в чужой спальне… Угораздило же попасть туда, где о панталонах, похоже, ещё и не слышали.

Поискав взглядом, я заметила у дальней стены, на низком столике, медный кувшин и умывальную чашу — фаянсовую, с простеньким синим узором по краю. Вода в кувшине оказалась прохладной, но я всё же налила немного в чашу. Рядом — сложенный кусок грубой ткани, что-то вроде полотенца.

Сняв рубаху, я быстро и основательно обтёрлась, смоченной в воде холстиной, вздрагивая от холода.

Тело моё было молодым, крепким, без дряблости, с тонкой талией и округлыми бёдрами. Но стоило чуть провести рукой по коже — и я заметила то, чего не видела в небольшом зеркальце: тонкие, белёсые полоски на боках, едва заметные при дневном свете.

Это были не ссадины и не следы от белья — это были растяжки. Я определённо рожала. Значит, всё-таки… я не мачеха, а — мать этим детям.

На полке в шкафу я отыскала свежую рубаху с кружевным воротом. Натянула её, наслаждаясь чистотой ткани, пахнущей цветами. Поверх я надела простое домашнее платье тёмно-синего цвета, что лежало сложенным на полке — шерстяное, без лишней отделки, но аккуратное и хорошо сшитое.

Повернувшись, я заметила в углу строгое, тёмное бюро, по-мужски лаконичное. Невысокое, с откидной крышкой и множеством маленьких ящичков, оно сразу бросалось в глаза. На нём, в отличие от комода, не было ни кружев, ни безделушек — только чернильница, тяжёлое бронзовое пресс-папье и аккуратно уложенное перо. Здесь муж Катерины Ивановны, должно быть, просматривал счета, подписывал векселя, вёл учётные книги.

Только вот, судя по пыли, осевшей в углублениях крышки, и тугому скрипу, когда я потянула за ручку ящика — к нему давно никто не прикасался. Замок, если он и был, не работал, или же бюро попросту не запирали.

Я подтащила пуфик, стоявший у изножья кровати. Обитый плотной вышитой тканью, он, похоже, служил подставкой для ног — или помогал забираться на высокое ложе.

Я села и, немного переведя дух, принялась за исследование недр бюро — в поисках хоть каких-то ответов на то, куда же на самом деле занесло Катю Гордееву.