Глава 7
Я выдвинула ящик бюро и сразу чихнула от душного запаха старой бумаги и высохших чернил. Внутри лежали листы, под ними — маленькая деревянная шкатулка.
Первое, к чему потянулась рука — переплёт с печатью и жирной подписью, лежащий на дне ящика.
«Извлечение из метрической книги церкви во имя Архистратига Божия Михаила, 1804 года от Рождества Христова, мая 12 дня…» — это был документ о браке купца второй гильдии Степана Григорьевича Кузьмина, вдовца и девицы Екатерины Ивановны Лебедевой.
«Поручители по невесте: отец её, купец второй гильдии Иван Алексеевич Лебедев, и Андрей Севастьянович Коробейников, купец второй гильдии. Поручители по жениху: купец второй гильдии Афанасий Митрофанович Меньшов и отставной штабс-капитан Гаврила Иванович Сыромятников.»
Я перелистывала страницы, пробегая глазами по списку приданого — подробному, написанному на десятке листов с особым тщанием. Указано были не только само приданое, но и стоимость каждого наименования, состояние и место хранения. На каждом развороте — подписи свидетелей.
Увидев строку: «три тысячи рублей ассигнациями», я задумалась, много ли это? Судя по остальному списку — невероятно много. Ниже шёл подробный перечень. Серьги: серебряные с бирюзой — тридцать рублей, золотые с гранатами, те самые, что я недавно сняла перед зеркалом — пятьдесят пять, пара золотых с рубинами — сто пять. Самовар медный — пятнадцать. Сундук с бельём — двадцать пять. Два зеркала в резных рамах — сорок. А вот и самое главное, на мой взгляд: «Дом деревянный, на каменном фундаменте, с лавкой при нём, крышей, покрытой тёсом, четырьмя окнами на улицу, двумя — во двор, русской печью, дощатыми полами, в приходе церкви Святой Троицы — семьсот рублей».
Судя по описанию, именно в этом доме я сейчас и нахожусь. А та самая дверь в пристройку, что я заметила по дороге в горницу и есть лавка.
Дальше шёл целый перечень: медная и чугунная утварь, шкатулки с рукоделием, столовая посуда из фаянса и олова, будничные и выходные платья, шёлковые и парчовые сарафаны. Ну надо же… А я-то думала, что сарафан издревле был крестьянской одеждой. А выходит — в купеческом быту его шили из дорогих тканей.
Оставшийся список я просмотрела бегло — в основном, чтобы сориентироваться по ценам. По мере чтения я медленно обводила взглядом вещи вокруг: почти всё из приданого до сих пор здесь. Ковёр турецкий, шерстяной, три на пять аршинов — по описанию похож на тот, что лежит сейчас на полу в горнице. Икона Казанской Божией Матери в чеканном серебряном окладе, висела в красном углу, а перед ней — лампада, тлеющая ровным огоньком.
Разве что бюро в списке не было… да пивоварни. Может, у мужа, этого Степана Кузьмина, она уже и имелась — а может, он использовал три тысячи рублей моего приданого, чтобы её выкупить или на эти деньги и вовсе заложил своё дело.
И мне начинало казаться, что пивоварня скорее съедала средства, чем приносила их. Не зря же Екатерина Ивановна надевала простое платье, хватала детей за руки и отправлялась на пивоварню именно в день получки — «папеньку вызволять», как говорил Савелий. «Вы всё на папеньку кричите, а он смеётся», — всплыло в памяти. И от этого делалось совсем нехорошо.
В доме — одна Аксинья. А где остальная прислуга? Или им просто нечем платить? И лавка, которая вроде как при доме… тоже должна приносить доход. Но ничего подобного в бумагах я не увидела. И вот вопрос: если всё так плохо, почему бы не продать хотя бы часть приданого? Одни украшения — по ценам в описи — стоят немало. Да на эти серьги с рубинами можно полгода прожить, ни в чём себе не отказывая.
И всё же — не продали. Почему? Гордость? Глупость? Или пускали кому-то пыль в глаза?
Вернувшись к первой странице документа, я ещё раз внимательно перечитала мертику:
«…дочь купца Ивана Алексеевича Лебедева, Екатерина Ивановна, 1786 года от Рождества Христова, лета от роду восемнадцати…»
И чуть ниже:
«…Кузьмин Степан Григорьевич, купец второй гильдии, вдовец, 1750 года от Рождества Христова, лета от роду пятидесяти четырёх…»
— Боже мой, — прошептала я, — тебя выдали замуж в восемнадцать… за старика?..
Тридцать шесть лет разницы. И он теперь мой… муж?
Я провела ладонью по вспотевшему лбу. Ну и жизнь… Вляпалась, как говорится, на славу.
Перебирая бумаги, я раскладывала их по кучкам: документы, счета, письма, короткие записки — на клочках, будто в спешке оторванных от обёртки. Плотная, жёлтоватая бумага перемежалась с тонкой, почти прозрачной; кое-где — небрежные чернильные пятна, размазанные подписи, кривые строки.
А потом нашла я выписки из метрики о крещении детей. Все написаны размашистым, но вполне разборчивым почерком. Чернила местами поблекли, бумага пожелтела, но всё было читаемо.
— Иван Степанович… Марья Степановна… Тимофей… Савелий… — я шептала имена и даты рождений.
Иван — 1799 года. Марья — 1801-го. Оба — рождены до брака Екатерины с Кузьминым, заключённого в 1804 году.
В графе «родители» значилось:
«…купец второй гильдии Степан Григорьевич Кузьмин и супруга его, Прасковья Тимофеевна…»
Значит, Катя выходила за вдовца с двумя детьми. Ивану и Марье я мачеха, и, судя по всему… нерадивая.
А вот дальше — уже другая рука в записях и имя матери значится «…Екатерина Ивановна, законная супруга». Тимофей, 1805 года рождения и Савелий, 1809.
Я продолжала просматривать счета из лавки, пытаясь сориентироваться в ценах: соль — около полутора рублей за пуд, квас — в копейках, свечи — по восемь-девять штук за рубль. Иногда к записи добавлялось: «в долг», «в расчёт», «платить обещал в пяток». Были даже отметки: «жена приходила, просила отсрочку» или «детей послал, сам в отъезде».
Это были счётные записки из лавки, ежедневные пометки на обрывках бумаги. Но самой книги учёта — настоящей торговой книги с итогами, расчётами и оборотами — я так и не нашла.
В шкатулке я обнаружила сложенные ассигнации: старые, местами потрёпанные. Пересчитала. Всего около пятидесяти рублей. Смехотворная сумма — если вспомнить, что только на зеркала в моём приданом ушло сорок, а серьги с бирюзой стоили тридцать. И уж совсем ничто — рядом с теми тремя тысячами приданого.
Выходит, это всё, что осталось? Эти пятьдесят рублей — и есть весь наш нынешний запас?
Квитанции с пивоварни, купчие и накладные, что лежали в ящике стола, тоже были все были давнишние, ни одной свежей. Судя по всему, последние бумаги хранились в другом месте — наверное, у мужа. Среди найденных мелькали названия: «бочарни Каширина», «солод мелкий ячменный», «бродильни — ремонт в подвале». На одной из расписок было выведено: «Партия пива светлого, 4 бочки, доставлены в трактир у Мясницких ворот». Это был самый «новый» документ — за прошлый год.
А вот среди более свежих бумаг попадались только долговые записки:
«Куплено в лавке в долг: лапти, масло, свечи восковые…»
Или:
«В счёт — за еду из харчевни, 2 блюда с доставкой…»
И даже:
«Долг художнику: портрет дамский — 25 рублей; пейзаж — 18 рублей»
Я застыла, нахмурившись. Портреты? Пейзажи? Разве не Екатерине должны были платить за написанные картины?
Я подошла к окну. Там, у стены, стояла изящная кушетка с изогнутой резной спинкой, обитая мягкой, нарядной тканью, похожей на бархат. Сбоку стоял деревянный мольберт, накрытый полотном, пряча недописанную работу от чужих глаз.
Рядом — аккуратный ящичек на тонких ножках, с отделениями внутри. В них — грифельные карандаши, несколько кистей. Палитра, на которой засохли мазки охры, киновари, умбры и лазури, маленький стеклянный флакон с льняным маслом, ещё один — с терпентином, и мисочка с засохший краской по краям.
У стены, прислонённые друг к другу, стояли несколько завершённых картин: пейзажи, букеты, портреты юных барышень с одинаково мечтательным взглядом и локонами, аккуратно разложенными по плечам. У всех — одна и та же подпись в уголке: «Кэти». Легкомысленно, по-девичьи. На накрытом тканью холсте, что стоял на мольберте, сквозь тонкий слой свежей краски проступали другие инициалы: «А. И. Беляев». Росчерк — явно мужской.
Похоже, она покупала чужие работы и закрашивала подписи, ставя своё имя поверх. Я коснулась щетины одной из кистей — она оказалась мягкой, почти неиспользованной. Краски на палитре были хоть засохшими, но не смешанными. Ни одной тряпицы для вытирания, ни следа работы художницы.
Значит… это была не мастерская. Это был уголок для гостей, которых Екатерина Ивановна, судя по всему, хотела впечатлить.
Я вернулась к бюро, аккуратно расправляя на столешнице стопку счетов.
«Печенье миндальное, „заграничной выпечки“, из лавки купца Аверкия Корнилова, Верхний ряд Гостиного двора — 3 рубля. Вино бордоское, бутылка — 6 рублей. Торт с орехами — 7 рублей. Карамель жженая, коробка — 2 рубля 10 копеек.»
И ниже: «Свечи восковые, праздничные — 10 штук, 5 рублей. Аренда музыкантов на вечер — 20 рублей.»
Судя по всему, Екатерина Ивановна жила на широкую ногу — на зависть другим купчихам. Только вот ни Иван, ни Марья, ни Савелий с Тимофеем, похоже, и в глаза не видели всех этих изысков. Я вспомнила слова Аксиньи о «пироге из мясной лавки». А вот и он: «Пироги мясные, столичные, „по петербургскому рецепту“, лавка при Немецкой слободе — 18 рублей».
Я прикрыла глаза. Зачем такие усилия?
Праздничный торт, печенье, музыканты, свечи, вино… Всё ради одного-единственного вечера, который, по моим прикидкам, стоил столько, сколько семье хватило бы на месяц, а то и больше. Ради чего? Или ради кого?..
«Cherchez la femme», — вспомнилась мне старая фраза. Кажется, у Дюма. Ищите женщину — ту, ради которой мужчина решается на глупость, безумство… или преступление. В случае Екатерины Ивановны я решила искать мужчину, ради которого она устраивала чаепития, пускала пыль в глаза, тратила семейный бюджет и выставляла чужие картины под собственной подписью.
Я начала методично перебирать её вещи: обшаривала ящики комода, осматривала полки в шкафу, осторожно приподнимала сложенные платья, щупала складки ткани. За окном уже сгущались сумерки, и в горнице становилось всё темнее. Только лампада перед иконой горела, отбрасывая красноватые отблески на стены.
Наконец, под стопкой нижнего белья я нащупала узелок — платок, выцветший, местами потертый. Осторожно вытянула его наружу и развернула. Внутри лежала связка разноцветные конвертов, перевязанных старой, поблекшей лентой.
Я зажгла свечу, что стояла в медном подсвечнике на бюро. Пламя осветило комнату мягким, тёплым светом.
Слегка подрагивающими пальцами я развязала ленточку.