Глава 1
Ранняя весна — это даже не весна, а так, обещание весны. Снег ещё не везде растаял, лежит серыми, омерзительными кляксами в придорожных канавах, перемешанный с песком и битым стеклом. Михаил Андреевич вырулил на своём «Мерседесе» на ведомственную стоянку. Место у самого шлагбаума, с табличкой «М. А. Стрельцов». Привычно притёрся к бордюру, заглушил двигатель. Тишина. Только где-то далеко сигналит иномарка и капает с сосульки на крышу.
Голова, сука, гудит. Вчера перебрал. Не то чтобы запой, но после шести вечера, когда кабинет опустел, налил себе в бокальчик коньяку, закусил лимоном, потом ещё налил, потом подумал: «А пошло оно всё». Итог: сейчас во рту вкус кошачьей подстилки, а виски сдавливает невидимым обручем.
— Доброе утро, — негромко сказал он сам себе, открывая дверь.
Нога ступила на мокрый асфальт. Холодный ветер с Волги тут же залез за шиворот. Михаил поправил пальто, нашарил в кармане электронную карту.
Из видавшего виды «Ленд Крузера», припаркованного через три машины, вылез его зам, Семёныч, мужик лет шестидесяти, с лицом старого коня, который всё видел и ничему не удивляется.
— Здравия желаю, Михаил Андреич! — Семёныч приложил ладонь к козырьку несуществующей фуражки.
— И тебе не хворать, Пал Семёныч, — кивнул Михаил. Кивок вышел резким, голова одёрнула: не надо так резко.
Настроение было странное — боевое, несмотря на тяжёлое похмелье. Внутри словно кто‑то натянул тетиву до предела: вот‑вот сорвётся, и начнётся что‑то неизбежное. Знаете, бывает: утро начинается обычно, но ты уже знаешь — что-то случится. Либо ты кого-то трахнешь, либо тебя. И то, и другое, судя по ощущениям, будет очень больно.
Он прошёл к турникетам. Охрана — два парня в тёмно-синей униформе, скучающие, как два удава. Старший, Вадим, с лицом, которое видело здесь и не таких начальников, привстал.
— Здорово, Вадим. — Михаил протянул руку.
Рукопожатие крепкое, мужское. Вадим кивнул, глядя куда-то в сторону, как и положено охране, которая видит всё, но молчит.
— Здравия желаю.
Михаил приложил карту к считывателю. Писк. Зелёный свет. Вертушка клацнула, пропуская его в лифтовой холл. «Клизма», — подумал он, проходя через узкий проём. Каждый раз, когда проходишь через эту вертушку, чувствуешь себя инородным телом, которое вот-вот выплюнет система. Но пока не выплюнула.
Лифт поднял его на четвёртый этаж. Коридоры правительственного здания пахнут специфически: старым ковролином, полиролем и застарелым страхом. Михаил шёл по этому коридору хозяйской походкой. Без суеты, но и без лишней скромности. Ключи от кабинета он уже полгода как не сдавал в охрану. Формально это было нарушением, но когда ты и.о. начальника департамента капитального строительства третий год, а до этого предыдущий начальник уехал в колонию общего режима, на такие мелочи закрывают глаза.
Кабинет. Своя территория. Михаил вошёл, щёлкнул выключателем. Люминесцентные лампы зажужжали, заморгали и залили комнату мёртвым, больничным светом.
— Твою мать, ну нахрена столько пить — выдохнул он, стягивая пальто.
Он повесил его в платяной шкаф, стоящий у входа. На верхнюю полку аккуратно положил кепку. Отвернулся. Сел в кресло. Кресло скрипнуло, принимая его тело. Свой мир. Свой бункер.
Компьютер загружался медленно. Михаил открыл ежедневник — кожзам, толстый, исписанный его корявым почерком. Пробежал глазами вчерашние пометки: «10:00 — селектор Минстрой. 12:30 — подписать акты КС-2 по мосту. 14:00 — совещание у зама по ЖКХ». Обычная хуйня. Рутина, ради которой он получал эти… деньги? Михаил усмехнулся. Деньги здесь получали другие. Он получал возможность не сидеть.
Запустил программу, открыл таблицы. Показатели по строительству стадиона. Чёрт, этот стадион. Памятник чьей-то жадности. Цифры по бетону плыли перед глазами. Не сходилось. Ничего не сходилось. Но это была не его проблема. Он был технарь, а не политик. Где брали деньги, откуда — его это, блядь, никогда не касалось.
Зазвонил телефон.
Не мобильный. Внутренний. Тот, который Михаил по старой памяти называл «айпишником». Обычный телефонный аппарат на столе, воткнутый в розетку, но через компьютерную сеть. На экранчике высветились четыре цифры: 0105.
Настроение упало ниже плинтуса. В моменте. Сразу. 0105 — это приёмная заместителя губернатора. Того самого. Куратора строительного блока.
— Да, — сказал Михаил в трубку. Голос спокойный, даже сонный.
— Михаил Андреевич? — Голос пожилой женщины. Усталый, недовольный, как у продавщицы в хлебном отделе, которая уже тридцать лет видит одно и то же. — Вас ждут на приёме у Сергея Палыча. Срочно. Поднимитесь, пожалуйста.
— Понял. Иду.
Он положил трубку. Посидел три секунды. Потом медленно, с кряхтением, как старик, поднялся из кресла. Собрал бумаги, лежащие перед глазами, аккуратно сложил в папку убрал в органайзер.
Вышел. К лифту подошёл, нажал кнопку. Лифт приехал пустой, пахнуло перегаром, причём не его — чьим-то чужим, вчерашним, перемешанным с «хвойной» туалетной водой.
Предпоследний этаж. Здесь ковролин толще, пахнет дороже, и воздух кажется гуще. В приёмной зама тишина. Секретарша — тётя Зина, легендарная личность, знающая все скелеты во всех шкафах — сидела за столом, вязала что-то крючком. Увидела Михаила, кивнула сухо. Без приветствий.
Кивнула в сторону двери. Мол, заходи, голубчик, заждались уже.
Михаил кивнул в ответ. Вздохнул. И, не стучась, открыл тяжёлую дубовую дверь.
Кабинет был огромный. В конце — Т-образный стол, за которым сидел он. Сергей Павлович Кольцов, заместитель губернатора. Лицо сытое, гладкое, как блин, маслом намазанное. Улыбается. Слащаво так, до тошноты.
— Михаил Андреевич! Голубчик! Проходи, присаживайся! — голос Кольцова растекался маслом по сковородке.
Но Михаил сделал шаг и остановился. Потому что справа, на кожаном диване, сидел ещё один. Аркадий Моисеевич Фельдман. Помощник губернатора. Мужчина лет пятидесяти, поджарый, с острым носом и глазами, которые всегда смотрят чуть прищурившись, будто всё время оценивают, сколько с тебя можно снять шкурки.
Фельдман не встал. Только приподнял бровь и выдавил из себя:
— Здорово, Миш.
— Здравия желаю, Аркадий Моисеевич, — ровно ответил Михаил, разворачиваясь к нему корпусом.
«Западня», — чётко, холодно, без единой эмоции стукнуло в мозгу. Кольцов сам бы не вызвал. Кольцов — шестёрка, он только передаёт. А вот когда на диване сидит личный помощник губернатора — это уже не просто разговор. Это приговор.
— Садись, садись, чего встал? — Кольцов рукой указывая на стул, стоящий напротив его Т-образного стола.
Михаил сел. Повернулся к Кольцову. Спина прямая, руки на подлокотниках. Лицо — непроницаемая маска.
Кольцов поиграл бровями, помял перламутровую ручку в пальцах и, наконец, выдохнул с видом человека, который сообщает близкому другу, что его собаку сбила машина.
— Михаил Андреевич, ситуация сложилась, прямо скажем, дерьмовая. — Он сделал траурное лицо. — Первое лицо… — он поднял палец вверх, намекая на губернатора, — … дало распоряжение. У надзорных органов накопились вопросы по строительству стадиона. Очень серьёзные вопросы. И нам, Миша, нужен человек, который примет удар на себя.
Михаил молчал. Внутри всё сжалось в комок. Ледяной комок. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, но выражение не изменилось ни на йоту.
Кольцов продолжил, набирая обороты:
— Тебе, Миша, придётся немного отдохнуть. В местах, скажем так, не столь отдалённых. — Он развёл руками, показывая, что сам не рад. — В суде всё решим правильно. Максимум — пять лет. А по УДО — всего-то, жалкие два с половиной годика. Можно сказать, курсы повышения квалификации с проживанием в гостинице с решётками.
Тут Кольцов сделал паузу, окинул Михаила оценивающим взглядом, задержавшись на лице, и добавил с деланным участием:
— Посидишь, отдохнёшь. Здоровье поправишь. Вон, вид у тебя, Миша, неважнецкий. Наверное, заливаешь часто? Нервы, понимаю. Но там режим, питание — сам знаешь, как организм очищается.
Внутри Михаила всё вскипело. Волна ярости поднялась такая, что перед глазами на секунду потемнело. «Ты, сука жирная, — заорало в голове, — да у меня нервы из-за вас, мразей!»
Мысли понеслись, перебивая друг друга. Из-за них, из-за таких, как Кольцов и Фельдман, он уже третий год спит по три-четыре часа в сутки. Потому что прокуратура лезет с проверками в самый неподходящий момент, когда бетон уже залит, а бумажка не оформлена. Отдел по борьбе с экономическими преступлениями устраивает выемки документов, когда объект и так срывает сроки сдачи. Ростехнадзор находит формальные нарушения, которых в реальности не существует, и требует взятку, чтобы подписать заключение. Иммиграционная служба на ровном месте может заблокировать строительство, потому что у трёх таджиков патент на час просрочен. И он, Михаил, каждый день, каждый, блядь, день, решает эти вопросы. Втирает им, договаривается, платит, унижается. А ночью не может уснуть, потому что в голове прокручивается, как завтра опять начнётся эта карусель. И чтобы отключиться, он нахлестывается коньяком до состояния соплей. И вот этот боров с жирной харей сейчас намекает, что у него проблемы с алкоголем.
Лицо Михаила осталось каменным. Только желваки заиграли на скулах.
С дивана донеслось хмыканье. Фельдман ковырялся в зубах зубочисткой, не глядя на Михаила.
— Выйдешь — всё компенсируем, — Кольцов перешёл на доверительный шёпот. — Я тебе слово даю. Одна из строительных компаний, аффилированных с областью, будет твоя. Тёплое местечко, контракты… Будешь в деньгах купаться.
— И дочь твоя, — подал голос Фельдман, не отрывая взгляда от зубочистки, — которая в университете учится. По завершении ей будет предоставлено… очень тёплое местечко. Мы позаботимся, Миш. В лучшем виде.
Михаил смотрел на Кольцова. В голове бушевала ненависть. Чистая, белая, ядерная. В ней не было места страху. Только вопрос: «Да когда же вы, суки, нажрётесь?» Когда?
Он представил «тёплое местечко» для своей дочери. Либо секретаршей у какого-нибудь козла, который будет хлопать её по заднице, либо упаковщицей на склад, какого ни будь говна.
Он молчал.
Кольцов смотрел на его молчание и, видимо, принял его за согласие. За то, что Михаил переваривает информацию, но уже сломлен. Лицо зама расплылось в довольной, почти отеческой улыбке.
— Ну, вот и отлично, Миша! — Кольцов даже потёр руки, потирая ладонь о ладонь. — Я знал, что ты мужик умный, понимаешь. Ну, раз договорились, можешь быть свободен.
Михаил не пошевелился.
— Возьми себе две недели административного, либо больничный, — добавил Кольцов, перебирая бумаги на столе, не глядя на него. — Приведи дела в порядок. Домашние дела, сам понимаешь. Всё, что сможешь, продай. Ну, чтобы не… — он запнулся, подбирая слово, — … не возникло вопросов при обращении имущества в госсобственность.
«Продай. Обращение имущества. Конфискация, блядь», — машинально отметил Михаил.
Он поднялся. Медленно, без резких движений. Посмотрел на Кольцова. Посмотрел на Фельдмана, который наконец-то выковырял застрявшую еду и теперь с интересом разглядывал зубочистку на свет.
— Я всё понял, — сказал Михаил. Голос был тихий, но его было слышно. — Разрешите идти?
— Иди, иди, — махнул рукой Кольцов.
Михаил вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно, мягко.
В приёмной тётя Зина даже не подняла головы.
Он дошёл до лифта. Нажал кнопку. Встал, глядя в зеркальную дверь, на своё отражение. Бледное, нарочито спокойное.
Мысли заработали с бешеной скоростью, как процессор, который только что подали питание.
«Сидеть я за вас не собираюсь, мрази. Пять лет — это если повезёт. А если не повезёт, то и все восемь. И не на зоне, а в колонии строгого режима для бывших чиновников, где вас, как рябчиков, давят. А вы мне про УДО рассказываете? Наивные пидорасы. А про „отдохнуть здоровье поправить“ — это вообще за гранью. Это у меня здоровье из-за вас, сук, подорвано. Три года без сна, потому что каждый день я решаю вопросы, которые вы создаёте. А ночью я нахлестываюсь коньяком, потому что иначе не вырубиться. И вы ещё смеете намекать, что у меня проблемы с алкоголем? Да если бы не вы, я бы пил только на праздники, как нормальный человек».
Лифт открылся. Он зашёл, нажал свой этаж.
«Сейчас главное — не бежать сломя голову. Сейчас главное — исчезнуть грамотно. На пару месяцев. На полгода. Пока они ищут нового крайнего. У них там сроки горят, если следствие прижмёт, а крайнего нет — они сами сожрут кого-то из своих. Кольцова или этого, Фельдмана. Мне просто надо стать невидимкой».
Двери лифта открылись на его этаже. Михаил вышел, прошёл в кабинет. Сел в кресло.
«Москва? Нет. Столица — это мышеловка. Камеры в метро, камеры на улицах, распознавание лиц в лифтах, в подъездах, на вокзалах. Сейчас технологии дошли до того, что любая ментура может найти тебя за сутки, просто пробив по базам. Там не спрячешься. Там можно только затеряться, а это, как показала практика, работает только в кино».
Он открыл ноутбук. Закрыл рабочие таблицы. Открыл карты. Яндекс.Карты.
«Нужна глушь. Местечко, где нет камер. Где местный участковый появляется раз в месяц, да и то по пьяни. Где можно сидеть тихо, как мышь, и никому не совать нос. На Волге. Подальше от трасс.»
Он не закончил мысль. Начал листать карту, всё дальше отдаляясь от Нижнего.
Не знаю почему, но взгляд сам собой зацепился за деревню на берегу реки. Вязовики. Место, где река Мича впадает в Волгу. На карте — несколько десятков дворов, лес кругом, дорога — грунтовка от районного центра километров за двадцать. До трассы — сорок пять. Идеально. Глушь. Михаил отметил для себя эту деревню. Не то чтобы выбор был сделан окончательно, но зацепка — хорошая. Туда никто не поедет искать.
Он откинулся на спинку кресла, достал телефон. Набрал номер.
Гудки. Длинные, тягучие. Потом знакомый, чуть сипловатый голос:
— Слушаю.
— Александр Григорьевич, приветствую. Михаил беспокоит.
— Здравствуй, здравствуй, Михаил Андреевич. Что стряслось? — В голосе врача настороженность. Такая настороженность бывает у людей, которые слишком много знают и слишком много раз помогали.
— Григорьевич, открой мне, пожалуйста, больничный.
Пауза. Короткая, но выразительная.
— Опять геморрой? — спросил врач с усталой иронией.
— Ну, что-то вроде того, — ответил Михаил, понимая, что собеседник всё понял правильно.
Александр Григорьевич вздохнул в трубку. Потом снова завёл старую песню, ту самую, которую Михаил слышал уже раз пять:
— Михаил, ну я же тебе предлагал. Есть хороший специалист, операция одним днём. Сделают всё в лучшем виде. Чего ты мучаешься? Я тебе контакты скину, съезди, посмотришься…
— Спасибо, Григорьевич, — перебил Михаил. Голос спокойный, даже ленивый. — Ну я уж как-нибудь по старинке. Свечи там, мази. Я в общем-то по поводу больничного.
Врач помолчал. Понимал, видимо, что лезть не надо. Такие просьбы просто так не возникают. И лишние вопросы здесь ни к чему.
— Понял тебя, — наконец сказал Александр Григорьевич. — Сделаю.
— Спасибо, Григорьевич. Будь здоров.
— И ты не болей, Михаил Андреевич. Не болей.
Трубку положили. Михаил убрал телефон в карман.
Он оглядел кабинет. Ничего ценного, личного, кроме денег, он здесь не держал. Ни фотографий, ни талисманов, ни сувениров, за которые могла бы зацепиться память. Только казённые стены, казённая мебель и бумаги, которые через неделю заменят другими.
Подойдя к шкафу с документами, он без лишних движений открыл нижнюю дверцу и присел. За ней обнаружился компактный сейф. Несколько поворотов диска, поворот ключа — и тяжёлая дверца открылась. Внутри была пара папок с копиями нужных документов и два почтовых конверта. В одном лежали аккуратно перетянутые резинкой евро, в другом — доллары, чуть толще пачки.
Он сунул оба конверта во внутренние карманы пиджака. Левый — евро, правый — доллары. Закрыл сейф, прокрутил диск до упора. Встал. Осмотрелся.
Кабинет. Три года жизни. Три года, когда он тащил на себе чужую стройку, чужие риски, чужое дерьмо.
— Догори оно всё огнём, — сказал Михаил вслух. Негромко, спокойно, как диагноз поставил.
Подошёл к платяному шкафу, достал пальто. Накинул. Кепку — на голову. Поправил. Посмотрел на себя в зеркальце, которое висело на внутренней стороне дверцы. Обычный мужик. Уставший, но с живыми глазами.
Вышел. По коридору прошёл, не ускоряясь, не сбавляя шага. Секретарша на посту бросила взгляд, кивнула. Он кивнул в ответ. Никто ничего не понял. Никто ничего не должен был понять.
Вертушка, охрана, парковка.
Холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя окончательно. Михаил подошёл к своему «Мерседесу». Чёрный, чистый, мощный. Хорошая машина. Жалко, но — ничего не поделаешь.
Достал телефон. Отошёл на несколько шагов, чтобы в кадр попала вся машина. Сделал несколько снимков. Спереди, сзади, сбоку, салон через стекло. Всё, как у людей, которые выставляют авто на продажу.
«Нормальные фото. Не профессиональные, но и не для салона. Для частника — сойдёт».
Он открыл приложение на телефоне. Электронная площадка по продаже имущества — одна из тех, что не требуют тонны документов и работают с физиками. Создал объявление.
«Mercedes-Benz GLE, 2016 г. в., полный привод, дизель. Состояние — отличное. В эксплуатации — ежедневно, без нареканий. Цена — 3 400 000».
Михаил глянул на цену. По рынку. Не занижал, чтобы не вызывать подозрений, но и не завышал, чтобы быстро не нашли дурака. А в конце, подумав секунду, добавил фразу, которая должна была сработать как маячок для тех, кто понимает:
«Продаю не спеша, машина в движении, использую каждый день».
Это означало: торг уместен, но время терпит. Никто не должен был заподозрить, что хозяин сливает активы в панике.
Он нажал «Опубликовать». Объявление ушло в ленту.
Телефон пиликнул. Пришло уведомление: объявление на модерации.
Он набрал следующий номер. Долго смотреть на экран не пришлось — имя высветилось сразу: «Супруга».
С Еленой они уже давно не жили вместе. Формально — не разведены, но по факту — чужие люди. Она с дочерью Светой проживала в городской квартире, в центре, недалеко отсюда. Та самая квартира, которую он когда-то оформил на жену, чтобы не светить лишнее имущество на себя. А сам Михаил жил за городом, в доме. Так получилось. Не из-за скандалов, не из-за измен. Просто однажды они поняли, что жить как соседи в коммуналке — это уже не жизнь. Михаила раздражала эта ситуация, когда когда-то близкие люди теперь существуют параллельно, пересекаясь только по бытовым вопросам. Он с горечью сморщился, вспоминая, как всё начиналось и к чему пришло.
В трубке щёлкнуло. Голос жены — ровный, без эмоций. Так разговаривают с дальним родственником, который звонит раз в полгода:
— Михаил? Что хотел?
Он не стал ходить вокруг да около. Времени на дипломатию не было.
— Лена, слушай внимательно. Ситуация — дерьмо. Меня подставили. Скорее всего, заведут дело, если ещё не завели. Будет серьёзно, с конфискацией.
На том конце — тишина. Ни вздоха, ни вопроса. Жена всегда умела слушать.
— Помнишь квартиру, которую я на тебя оформил? — продолжил Михаил. — Я настоятельно рекомендую: продай её. Либо переоформи на свою сестру, либо на мать. Чтобы к тебе никаких вопросов. И к Свете.
Пауза затянулась. Михаил уже собрался повторить, но голос жены прозвучал спокойно, даже буднично:
— Всё поняла.
И бросила трубку.
Михаил посмотрел на экран. Вот и всё. Ни истерик, ни выяснений. Либо она действительно была готова к такому развитию, либо ей просто было всё равно. Впрочем, какая разница? Главное, что вопрос с квартирой решился.
«Вот и ладно. И с этим разобрались».
Он убрал телефон, ещё раз оглядел парковку. Народу прибавлялось — подъезжали чиновники помладше, спешили на свои места. Кто-то кивал ему, кто-то отводил взгляд. Михаил не обращал внимания
Он подошёл к водительской двери, открыл. Сел. Завёл двигатель. Мотор заурчал ровно, привычно.
«Дом. Самый сложный вопрос».
Продать квартиру — это одно. Квартиры уходят быстро. А дом — это дом. Там и земля, и постройки, и покупатель не с бухты-барахты. Но выхода не было. Если начнётся конфискация, всё, что числится на нём, уйдёт государству за копейки. А ему эти деньги ещё пригодятся. Там, куда он собирался, деньги нужны будут. Очень нужны.
Михаил выехал со стоянки, вливаясь в утренний поток. В голове уже прокручивался план: заехать домой, собрать самое необходимое, документы, наличку, вещи. И начать искать покупателя на дом. Не через агентства — через знакомых, через тех, кому можно доверять. Такие люди были. Не много, но были.
«Вязовики, — подумал он, выруливая на набережную. — Место, где Мича в Волгу впадает. Надо будет посмотреть, что там за дом. Может, и правда — туда. Глушь, Волга, лес».
Снег по обочинам всё ещё лежал серыми комьями. Но солнце уже пробивалось сквозь облака. Было в этом что-то символичное: зима кончается. И его жизнь тоже кончается. Та жизнь, где он был важным перцем в правительстве.
Начиналась новая. Какая — он пока не знал. Но то, что она будет его собственной, а не чужой разменной монетой, — это точно.