Глава 19

Майя

— Вообще-то ты могла попросить о помощи своего приятеля, — шепчет мама, сидя рядом со мной в кабине небольшого грузовичка.

— Какого приятеля? — спрашиваю тихо.

— Того, который тебя из зала все время привозит. Тренера.

— Он мне не приятель... — отвечаю, подумав, — Просто подвозит, потому что по пути.

Мама не отвечает, но с сарказмом, красноречивее всего заявляющем, что она мне не верит, усмехается.

Мы достаточно долго ждали день, когда у нас обеих будет выходной. И сейчас, наняв водителя с грузовиком, едем на станцию «Пионерская», чтобы вывезти кое-какую малогабаритную мебель, необходимую нам на съемной квартире. Для меня было бы проще накопить денег и купить новую, но бабушка так и не успокоилась, вспоминая наши три стула, ее кресло и старинный комод.

— Ну и дорога, — ворчит водитель, когда его грузовик начинает прыгать по ухабам разбитого проезда к пятиэтажкам.

Кругом запустение и разруха, особенно бросающиеся в глаза на контрасте с яркой зеленью лета. Вместо газона — перед домом бурьян из лопухов. Вместо тротуаров — густые заросли крапивы.

— Вот этот подъезд, — говорит мама, указывая рукой и поворачивается ко мне, — Доставай ключи. Давай закончим с этим поскорее.

Я ее понимаю. Мне тоже не хочется здесь находиться и уж тем более — встречаться с кем-то из соседей. Я выпрыгиваю из кабины, едва машина останавливается, и сразу иду к подъезду. Тяну дверь на себя и оказываюсь в темном, сыром, пропахшем кошачьей мочой, подъезде. Мама, брезгливо фыркая, идет следом. Вместе поднимаемся на третий этаж, я открываю дверь, и мы оказываемся в нашей старой квартире, в которой пахнет теперь едва ли лучше, чем в подъезде — плесенью и пылью. Спертый воздух вызывает приступ тошноты.

— Открой окно, — слышу мамин голос.

Потом мы стаскивает стулья к порогу, а когда она уносит вниз один из них, в квартиру заходит соседка со второго этажа тетя Валя Пинигина.

— Это ваша мебель? — спрашивает она, даже не поздоровавшись.

— Конечно. Чья же ещё?...

— Начальство приходило, — говорит она с важным видом, — Показывало квартиру какому-то мужику...

— Пусть, — отзываюсь тихо, проверяя один за другим выдвижные ящики комода.

— Скоро сюда другие люди въедут. У вас же нет докуметнов на жилплощадь?...

— Вас попросили следить за квартирой? — смотрю на нее в упор, — Мы приехали за своим.

— Никто меня не просил... — буркает соседка недружелюбно.

Появившаяся за ее спиной мама, оттискивает женщину в сторону и берет ещё один стул.

— Значит, больше не вернетесь? — интересуется тетя Валя уже у нее.

— Не вернемся, — говорит мама.

— Ага — ага... — кивает она, будто что-то соображая, а потом, перехватив мой взгляд, понижает голос до еле внятного шепота, — Про Топоркова-то знаете?...

Я вздрагиваю, но не останавливаюсь — вынимаю один за другим выдвижные ящики и каждый обматываю в стрейч — пленку.

— Дело-то закрыли!... Говорят, Костик к папаше своему ездил, ну тому, который их бросил...

Я больше не могу изображать безразличие. Сидя на корточках, поднимаю голову и внимаю каждому слову соседки. Сердце трепыхается как пойманная в клетку птица.

— И они там запили... — читаю по губам тети Вали, потому что голос ее с каждым словом становится все тише и тише. Глаза горят азартом, как бывает у людей, обожающих сообщать такие новости первыми, — Случилась драка, ну и один из собутыльников, давних приятелей его отца по зоне, его и порезал!...

— А что же его отец?... Почему не вызвал полицию?

— Не знаю, — пожимает она мясистыми квадратными плечами, — Может, побоялся пойти соучастником?... Или и был соучастником.

Я ни на секунду не поверила, что Левша мог иметь отношение к убийству Топоркова. Его меры воспитательного характера возымели эффект — Костя больше ни разу не обидел меня ни словом, ни делом. Но история, которую рассказала соседка, поднимает все мои волосы дыбом. Отец выбросил тело родного сына как мешок гнилой картошки.

Мама снова возвращается. Хмурится, очевидно заметив мое ошарашенное лицо, а потом мы с ней вдвоем молча сносим вниз оставшиеся вещи.

Тетя Тамара Топоркова выходит из-за угла дома с пакетом, в котором отчетливо видно булку хлеба и бутылку водки, когда я открываю дверь, чтобы забраться в кабину.

Резко остановившись, словно врезалась в бетонную стену, она вся желтеет, а потом, втянув голову в плечи, быстро переставляет ноги по направлению к подъезду. Я провожаю взглядом ее сгорбленную спину и залезаю в машину. Ещё один стягивавший грудь ремень исчезает.

Я, несмотря на наши с Левшой крайне сложные отношения, очень рада, что нашли настоящего убийцу Кости. Что даже поганый язык тети Тамары Топорковой теперь не посмеет сказать гадость в адрес Неволина.

— Я оставила ключи Пинигиной, — говорю маме, когда она усаживается рядом.

— И правильно.

Последний раз окинув взглядом пятиэтажки и их окрестности, я без сожаления прощаюсь с этим местом. Ни с чем, кроме боли, унижения и извечной усталости оно у меня не ассоциируется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Когда через полтора часа грузовичок останавливается во дворе дома, в котором мы снимаем квартиру, я начинаю с тревогой поглядывать на часы. Через сорок минут я должна быть в спортзале.

— Пропусти сегодня, — догадывается мама, — Устала же.

— Не устала.

Прошло четыре дня с заявления Влада, что он намерен тоже заниматься там. У меня было время подготовить себя морально, но его оказалось слишком мало. Холод сковывает мышцы, когда я представляю себя занимающейся с ним рядом. Мне кажется, я не смогу показать ни одного, даже самого простого, приема.

Выйдя из автобуса, я вешаю рюкзак на плечо, надеваю капюшон толстовки и иду к клубу. Сердце бахает в груди в такт моим шагам. Поворачиваю в узкий проход между двумя зданиями, пробираюсь вдоль густых зарослей сирени и выхожу прямо на парковку.

Машины Левши на ней нет. Седан Макса на месте, а внедорожника Неволина нет. Осознание приходится тупым ударом по ребрам, а затем тут же от стыда за собственное разочарование опаляет жаром.

Радоваться надо!... Радоваться!

Я даже заставляю себя улыбнуться, но в момент, когда мои пальцы обхватывают дверную ручку, боковым зрением замечаю, как на площадку вальяжно вкатывается черный джип.

Рывок на грудь. Глухой хлопок позади, и свист в ушах, пока я сбегаю по ступеням вниз.