Глава 4

Майя

Родной город встречает проливным дождем. Теплым и без ветра. Мы шагаем по перрону, накинув на головы то, что оказалось под рукой. Бабушка нашла косынку, мама — ветровку, а я накинула капюшон.

— Когда там электричка? — спрашивает мама.

— Через полтора часа, — отвечаю я, усаживаясь на лавку в зале ожидания напротив нее.

Она редкий гость в нашем городе, поэтому выглядит взбудораженной и, я бы сказала даже — воодушевленной. Неужели и правда мечтала вернуться?

— Я просмотрела объявления, — рассказывает она, подавшись ко мне, — Аренда двушки в нормальном спальном районе стоит в полтора раза дешевле, чем я заплатила там...

Мне не по нраву вся эта суета, но здесь, я думаю, она права. Нет никакого желания продолжать жить в пятиэтажке на станции «Пионерская», где все нас ненавидят.

— Я думаю, мы потянем. Позвоню сегодня по старым знакомым и попробую найти работу. Тут столько торговых центров открылось, оказывается!...

— Да.

В том городе, насколько я поняла, у мамы остался рынок, на котором она проработала восемь лет, и мужчина, с которым у нее были недоотношения. Они то сходились, то расставались, и, кажется, ей совсем не жаль порвать с ним.

Бабуля выглядит равнодушной и апатичной. Такое чувство, что ей совершенно все равно, где жить, главное, чтобы не трогали мир ее Шостаковича и балета. Она витает в облаках и в своих мыслях о высоком, имея четкое представления о нормах морали, но при этом не умея вписать их в конкретные реалии. В вопросах отношения моего отца к маме он для нее подлец и негодяй, а в рамках его службы — представитель закона и уважаемый человек. Если он хочет что-то подарить мне, он хороший отец, если собирается посадить человека на двадцать лет, значит тот — преступник. У ба все очень просто. Она не про логику и мышление. Она про эфемерное и духовное.

Я не могу не раздражаться и не злиться, когда это напрямую касается меня, но поделать с ней тоже ничего не могу. Она любит меня так, как в принципе способна любить человека, но с Шостаковичем и Плесецкой я, конечно, в один ряд для нее не встану.

В нашей старенькой квартире пахнет пылью и запустением. Проплывающие в окне мимо дома тяжелые тучи не добавляют настроения, но мою кожу все равно покалывает от нетерпения. Я уже знаю, чем займусь завтрашним утром. Сначала поеду к Елене Николаевне в квартиру Цариева, узнаю все, что она может мне сказать, а потом наведаюсь в отделение по Красноармейскому округу и попрошу встречи со следователем Калашниковым, ведущим дело Влада. У меня даже номера телефона его нет, потому что он всегда связывался со мной через отца.

— Позвони, если что-то узнаешь, — велит мама, когда на следующий день я собираюсь пойти на электричку, — Я набирала его сегодня утром, но телефон всё ещё недоступен.

— Он же в коме, мам...

— Ну, вдруг уже вышел, — пожимает она плечами.

Конечно, вышел из комы и тут же включил телефон, чтобы перевести ей ещё денег. Замечание свое я оставляю при себе — все, что думаю, я маме и бабушке уже сказала. Остальное меня не трогает, все мои помыслы направлены сейчас в иное русло. Мне нужно узнать, как идет представление, когда исчез его главный кукловод. Я не верю, что ещё у кого-то есть мотивы продолжать закапывать Влада и сильно надеюсь, что дело ещё не дошло до той точки, когда повернуть назад будет уже поздно.

Елена Николаевна встречает меня на пороге. В синем платье до колена и шали на плечах, словно на дворе зима.

— Проходи, — говорит она тихо, отступая в сторону.

Кроме нее в квартире ещё одна женщина. Среднего возраста и в серой униформе. Она суетится с тряпкой, и я понимаю, что это клиннинг.

— Здравствуйте.

— Чай?... Кофе? — спрашивает Елена Николаевна.

— Нет, спасибо.

Ее лицо бледное и строгое. Она смотрит на меня без неприязни, но с некой долей высокомерия. Как на щенка, которого хозяин принес с помойки.

— Тогда пройдем в кабинет.

— Как Настя? — спрашиваю, шагая за ней по коридору.

— Она спит.

— Спит?...

— Она часто спит в такую погоду. Это нормально.

— Ясно.

Мы входим в кабинет моего отца, Елена Николаевна обходит стол и занимает его место, я присаживаюсь на стул.

— Ему осталось несколько дней, — начинает без вступления, — Сегодня утром я разговаривала с врачом.

— Все так плохо?

— Он на аппаратах жизнеобеспечения. Обширное кровоизлияние в мозг и кома. Операция только продлила его мучения.

Я смотрю на нее, слушаю, и не чувствую ничего. Ни сожаления, ни сострадания, ни боли утраты. Радости и злорадства тоже нет. Меня волнует одно — что теперь будет с Владом.

Однако, чтобы поддержать беседу, спрашиваю первое, что мне приходит в голову:

— Давно у него эта болезнь?

— Всегда была, сколько я его знаю, — отвечает Елена Николаевна, — Бомба замедленного действия. Врачи говорили ему, чтобы не нервничал и в целом берег себя, но...

Сердце гулко стучит в груди, немного знобит.

— Он нервничал в последнее время?

— Он постоянно нервничал, — по ее лицу пробегает тень неприязни, по которой я понимаю, насколько она не жалует моего отца, — Но перед тем, как случилось кровоизлияние, у него были проблемы на работе.

Меня прошивает током. Вонзившись ногтями в кожу ладоней, я перестаю дышать.

— Какие проблемы?... Он ведь полковник.

— Я не знаю. Кажется, какая-то проверка. Он закрывался в кабинете и пил там...

О, боже... Неужели это то, о чем я думаю?... Неужели это проверка из-за превышения полномочий? Я читала об этом и знаю, что сроки бывшим сотрудникам за это дают немалые.

— То есть, его могли посадить, если бы он не попал в больницу? — спрашиваю тихо

— Что за ересь?! — усмехается Елена Николаевна, — Кто его может посадить?! У него связи в Москве. Он бы выкрутился!... Всегда выкручивался.

Но не в этот раз. Что-то подсказывает мне, что эта проверка была бы последней.

— Я позвала тебя узнать...

— Что?...

— Он уже оформил на тебя завещание?

— Нет. Я ничего не знаю об этом.

— Что мне теперь делать? Кто будет оплачивать мои услуги сиделки?

— Не знаю, — проговариваю растеряно.

— Он платил мне за три месяца вперед, и в следующем месяце срок заканчивается.

— И вы уйдете вот так, оставив Настю?...

— У нее есть сестра...

— Но вы ее родная тетя.

Поджав тонкие губы, она какое-то время молчит, а потом негромко проговаривает:

— Нужно узнать, что с завещанием.