54

Тяжелые шаги позади. Улавливаю массивную темную фигуру боковым зрением, а вскоре мне уже не требуется ничего делать. Даже голову поворачивать не нужно.

Белоцерковский останавливается прямо передо мной.

Одна секунда — наши взгляды встречаются.

Если до этого момента у меня в голове еще вертятся какие-то хаотичные фразы с объяснением, то теперь понимаю, что любые слова будут излишни. Он и без моих пояснений понимает, кто я. Слишком явное узнавание читается в глазах.

Вообще, та реакция, которую вижу у Белоцерковского в жизни, идет сильно в разрез с тем, что запомнилось по обрывкам его интервью.

Несколько роликов я просмотрела, пока готовилась к этой встречи. Журналисты буквально пасовали перед этим человеком. Конечно, сказывался сам его статус, высокое положение. Но по моим ощущениям дело было скорее в манере вести разговор, держаться. Белоцерковский мог просто молчать, а все вокруг нервно суетились. Когда же он начинал говорить, незримое давление лишь сильнее усугублялось. Взгляд. Голос. Казалось, даже каждая его черта, каждый жест, буквально все работало на образ, создавало ощущение, которое тяжело передать. Он и дистанцию выстраивал одним своим видом, и доминировал, и жестко ставил на место. Потому интервьюеры теряли привычную хватку, начинали что-то не слишком связное мямлить. Причем такое мнение о выпусках с Белоцерковским было не только у меня. Под роликом набиралось множество комментариев от других зрителей. С похожими впечатлениями.

Теперь же я смотрю на Белоцерковского вживую. И его взгляд сильно отличается от того, который видела на экране.

Ну понятно, съемку нельзя сравнить с реальностью, но все же, первое осознание, которое мне приходит на ум — «А ведь он просто человек».

Не робот. Не железная статуя. Человек со своими слабостями, эмоциями. И сейчас он смотрит на меня так, что почему-то начинает щемить в груди. Уже собственные ощущения различаю с трудом.

— Здравствуй, дочь, — говорит Белоцерковский, не отводя от меня глаз.

Ощущение, будто и голос его звучит иначе, чем когда он только зашел в кабинет.

— Папа! — слышится пронзительный возглас Альбины.

Ожесточенный, возмущенный.

Поворачиваюсь. Вижу, как искажается лицо девушки. Стервозная маска словно бы дает трещину, обнажая совсем другие эмоции.

Кажется, она вот-вот расплачется.

— Я с тобой потом поговорю, — бросает Белоцерковский прохладным тоном. — Выйди, Альбина.

— Ты не можешь так просто…

— Выйди, — обрывает он.

Даже не повышает голос, не меняет тон. Но это короткое слово заставляет меня саму вздрогнуть.

Девушка со злостью смотрит на меня. Кусает губы, вероятно, сдерживая поступающую истерику. А после поднимается, выходит из кабинета.

Мы остаемся наедине.

Все заготовленные прежде фразы будто растворяются. В голове пусто. Даже не знаю, что тут можно произнести.

Ну пока понимаю только то, что точно нельзя начинать с чего-то в духе «помогите мне спасти мою сестру».

Напряжение есть. Однако еще сильнее нечто другое. Какое-то прежде неизвестное мне чувство.

Наверное, впервые оказываюсь настолько дезориентирована. Слишком контрастно воспринимаю Белоцерковского. Представляла его совсем иначе, а теперь все мои представления разбиваются о реальность.

— Ты вылитая мама, — вдруг говорит он, еще сильнее сбивая меня с толку, окончательно запутывая.

В этот момент раздается резкий грохот.

Заторможенно осознаю, что это дверь захлопнулась. Вероятно, Альбина задержалась на пороге, ожидая продолжения разговора. И такая у нее теперь реакция на слова отца.

Белоцерковский слегка морщится, бросая взгляд в сторону.

— Она твоя сестра, — выдает наконец.

— Она мне не рада.

— Это я решу.

И по его тону становится понятно, что если посчитает нужным, то Альбине придется радоваться. И вообще, придется делать все, что он сочтет необходимым.

— Я с ней еще поговорю, — добавляет он.

Рассеянно киваю.

Белоцерковский не отводит пристального взгляда от моего лица. И смешанные ощущения набирают силу.

— Вы так смотрите, — замечаю, не выдержав.

— Ты вылитая мать, — отвечает он хрипло, и в глазах появляется такое выражение, от которого внутри меня все будто переворачивается. — Я любил ее. Очень любил.

Возможно, прежде я бы в такое и не поверила, но сейчас…

— Я разное слышала, — говорю.

Он молчит. Только складка между его бровями становится глубже. Будто там пролегает горечь.

— Любил, Маша, — отвечает Белоцерковский. — Но… любовь у меня такая, что ей тяжело было. Я — такой.

Отрывисто говорит. Будто рубит. И тут, конечно, каждому слову невольно верится.

— Почему вы не нашли меня? — вырывается вопрос.

Похоже, я просто не успеваю вовремя прикусить язык и остановиться.

— Нашел. Но не стал вмешиваться. Чтобы не ворошить все, — хмурится. — Дал жене жить. Как она хотела. Ну считай, отпустил. А если бы я к вам приехал. Увидеть тебя вживую или…

Его челюсти жестко сжимаются.

— Сорвался бы, — говорит он. — Знаю себя.

Теперь у меня в горле что-то болезненно сжимается.

— Но если бы в вашей жизни что-то пошло не так, я бы сразу вмешался, — продолжает Белоцерковский. — Это не понадобилось. Ты выросла замечательная. Я тобой горжусь, Маша. Ты врач. Одаренный.

Повисает пауза, и я не представляю, что могу сказать. Внутри все словно бы сдавливает.

Нужно хоть как-то разорвать эту тишину.

— А ваша дочь чем занимается? — спрашиваю, только бы и дальше не молчать, хоть как-то переключить.

Он делает неопределенный жест, словно бы отмахивается.

— Психолог, — говорит, помедлив.

И кажется, собирается что-то сказать дальше. Но тут слышится оглушительный грохот. И это уже совсем не громко захлопнутая дверь.