Глава 57
Майя
В следующие двое суток я понимаю, что предыдущие три дня были легкой разминкой — светской беседой о пустяках. Меня держат по три — четыре часа в кабинете, без остановки подсовывая чьи-то свидетельский показания и фотографии неизвестных мне девушек со следами побоев на телах и лицах. Утверждают, что все они жертвы Неволина.
Мой мозг в отупении молчит. Я не чувствую ничего, глядя на них. Я устала. Я перестала понимать, чего от меня хотят.
— У меня есть уютная двухкомнатная квартира на Пушкинской, — говорит отец, когда мы снова остаемся наедине, — Я собирался отдать ее тебе.
— Мне не нужно.
— Поезжай туда и хорошенько выспись и отдохни.
— У меня есть, где жить.
— Его хата, — вдруг переходит на жаргон, — Скоро пойдет с молотка.
Я судорожно вздыхаю и проглатываю слезы. Для них впереди целая ночь.
— Езжай, Майя. Она чистая и ухоженная. Тебе привезут продуктов и...
— Нет. Нет, спасибо, я поеду к бабушке. Она там совсем одна.
У меня больше не осталось сил грубить Цариеву. Я бесчисленное количество раз высказала ему все, что думаю, но он к моим неприязни и недоверию совершенно невосприимчив. Его не трогает ни моя грубость, ни моя ненависть. Он давит на меня психологически, ожидая, когда я сломаюсь и стану его дочерью, которая будет делать все, что он ни прикажет.
Я больше не проявляю агрессии, но точно знаю, что этого никогда не будет.
С Владом или без я разорву с Цариевым все контакты, как только это закончится. Я не хочу это чудовище в моей жизни.
— Отдохни, дочь, — говорит он с мягкостью, от которой под кожу забирается леденящий кровь ужас.
Мне кажется, именно таким тоном разговаривали палачи с приговоренными к смерти в последние минуты их жизни. С милосердием к поверженным.
Снова приходит следователь и снова дает мне бумаги на подпись. Я расписываюсь на каждой странице и выхожу из кабинета.
Не заезжая в квартиру Влада сразу еду домой, к бабушке. Покупаю продукты, которые она просила, и в обнимку с пакетом, не шевелясь, целый час сижу в электричке.
Все мои мысли с ним. Где бы он сейчас ни был, и что бы с ним ни происходило, я каждую минуту думаю о нем.
Меня тревожит все, начиная с того, что он ест и как спит, как проходит каждый его день, допрашивают его как меня или гораздо жестче или не допрашивают вовсе. Мне важна каждая деталь, каждая мелочь, ни крупицы из которой у меня нет. Я мучаюсь от неизвестности. Плачу, когда есть такая возможность, молюсь, как умею, но от всего сердца.
Бабушка встречает у порога взволнованная и вся в расстроенных чувствах.
— Майя, почему ты так долго не ехала?! Я жду тебя ежеминутно.
— Прости, — роняю тихо, протягивая ей пакет с покупками.
— Были похороны! — шепчет она, словно нас могут подслушать, — Тамара сама не своя. Это так ужасно!.. Так печально!..
Мне нечего сказать. У меня никто не умер, но то, что я чувствую, не оставляет места для сопереживания и соболезнований. Я столько раз последние пять дней слышала о смерти Кости, что этот факт кажется мне давно известным и уже пережитым сто раз.
— Как ты? — спрашиваю, раздеваясь, — Давления не было?..
— Я не знаю, я не нашла этот аппарат.
— Тонометр?.. Ба, он там же, где и всегда. В твоей тумбочке.
— Какая от него польза, если я все равно им пользоваться не умею.
— Сейчас измерим.
С бабушкой все в порядке. Ее давление в норме, хоть она и требует, чтобы я дала ей таблетку. На плите кастрюлька с супом, ее вещи постираны и неаккуратно развешаны на холодных батареях. Оказывается, она и стиральной машиной пользоваться умеет.
— Ты больше не уедешь? — спрашивает, увидев, как я перебираю одежду в своем шкафу.
— Уеду. Сегодня на последней электричке.
— Майя!.. Куда?.. Ты живешь у отца?
— Нет, не у него, ба...
— У этого?.. — хватается за сердце обеими руками, — У того, кто убил Константина?!
— Он его не убивал...
— Но Тамара сказала, что он сидит в тюрьме...
— Он его не убивал!.. — взвизгиваю, вдруг почувствовав, как внутри что-то хрустнуло.
Надломилось, вонзившись осколками в сердце и легкие. От волны боли, покрывшей тело, вся кожа вмиг покрывается испариной.
Ба испуганно молчит. А я падаю на кровать и, закрыв лицо ладонями, сотрясаюсь в сильнейших рыданиях. Реву час или больше, пока головная боль не переходит в настоящий приступ.
Потом быстро одеваюсь, пихаю в рюкзак все, что попадает под руку и бегу на последнюю электричку.
В квартиру Влада захожу уже ближе к одиннадцати. Остановившись сразу за порогом, прислушиваюсь по привычке, надеясь, увидеть его сейчас выходящим из комнаты. Однако меня встречают тишина и пустота. Мои соседки в этом жилище.
Я сползаю по стенке и, найдя телефон в кармане, начинаю ежедневный обзвон всех, кто может знать о нем хоть что-нибудь.
Я делаю это регулярно, и до сегодняшнего дня ничего не менялось. Славка или не берет от меня трубки, или скидывает. Сашка принял мой звонок лишь однажды, буркнул в трубку, что ничего не знает, и отключился.
Лера боится. Она уволилась из магазина сотовой связи и пропала. Написала мне короткое сообщение, что на базе у Неволиных большие проблемы, постоянно идут обыски и допросы. Утверждает, что о Владе ничего не знает и советует мне залечь на дно на какое-то время. После этого ее телефон стал недоступен.
Однако каждый день я набираю его снова и снова. А также номера Сашки и Славы.
— Слушаю, — вдруг раздает в динамике отрывистый голос младшего брата Влада.
— Слава!.. — восклицаю, обрадовавшись, — Слава, ты что-нибудь знаешь о Владе?
— Знаю. У него постановление на два месяца ареста.
— Два месяца?!
В трубке раздается сухой смех.
— А ты на сколько рассчитывала?..
— Ни на сколько. Но почему?.. У них же нет на него ничего!..
— Что-то да есть, — отвечает он неопределенно и, прокашлявшись, продолжает, — Слушай, Теряева, я говорил с ним вчера.
— Он тебе позвонил?.. Почему не позвонил мне?
— Потому что он в тебе больше не заинтересован.
— Что?..
Мой взгляд упирается в кирпичную кладку стены напротив и намертво к ней примерзает.
— Он все равно выберется, но велел, чтобы духу твоего в его квартире к его возвращению не было.
— Ты врешь.
— В гробу он видал тебя и твоего папашу, ясно?.. — говорит Славка устало, — Так что собирай, что у тебя там есть, и сваливай.