Глава 23

Почему развернулась и ушла в дом? Почему закрыла дверь? Почему не выслушала?

Каждое «почему» било сильнее предыдущего, превращаясь в настоящие удары. Он ведь просил. Просто выслушай. А я — отрезала, отвернулась, поставила точку. А теперь он лежит там, неизвестно в каком состоянии, может быть… даже уже не жив.

Я судорожно провела пальцем по экрану, открыла браузер, начала вбивать одно и то же: «Филипп Тигранов авария», «авария студент актёрского», «состояние пострадавшего авария соседний город». Переходила с одной ссылки на другую, в каждой — одно и то же: то, что было в статье Анжелики. Больше никаких данных. Ни названия больницы, ни актуального состояния пациента. Даже конкретного города не указали.

— Ну пожалуйста… хоть что-то… — шептала, уткнувшись лбом в колени.

В голове всё время прокручивался один и тот же вопрос: а если он не выживет?

Слёзы лились. Но не те, истеричные, что были вчера, когда рыдала на плече у брата, когда злилась на Филиппа, на себя, на мир. Нет. Эти были выжимающими изнутри всё.

Вот оно, горе.

Я впервые поняла, что значит по-настоящему бояться потерять человека. Это не про мечту, не про институт, не про постыдную сцену и даже не про репутацию. Это не про то, что меня высмеяли или предали. Это про жизнь. Его жизнь.

Сжала кольцо на пальце, и теперь оно жгло. Как будто кричало: «Ты должна была выслушать!» Но я решила — что гордость важнее. Что лучше уйти сейчас, красиво, чем стать посмешищем еще и в этом, что меня использовали.

И теперь… может быть, у меня больше никогда не будет шанса.

Мысли текли сами: еще вчера думала — зачем мне такие отношения, которые начались с такой ссоры? Зачем выслушивать объяснения? Я ведь всё поняла. Я гордо ушла первой, не дожидаясь, пока меня бросят.

Но вот сейчас, сидя ночью на своей кровати, я видела всё по-другому. Жизнь — не кино, где есть реплики, где злодеи в финале раскрываются, а герой раскаивается. Здесь всё иначе: можно обидеться, отвернуться — и потерять навсегда. И потом уже не будет ни объяснений, ни извинений, ни исправлений.

Я взрослею, поняла отчетливо.

Не там, где думала. Не на сцене, не в университете. А здесь — в собственной комнате, с телефоном в руках и страхом, который парализует каждую клетку. Взрослею через понимание: иногда нужно слушать сердцем, а не гордостью. Иногда нужно давать шанс. Потому что в жизни может не быть второй попытки.

— Господи, пусть он живёт… — всхлипнула, произнося это не как пустую фразу, а как молитву.

И в этот момент я ясно осознала: что больше не буду такой принципиальной, не такой наивно гордой. Мир слишком хрупкий, чтобы ломать его из-за собственного упрямства. Жизнь может измениться за одну секунду. А может — прерваться.

Мобильник в руке завибрировал так резко, что я подскочила. Экран ослепил темноту цифрами незнакомого номера. Сердце сразу сорвалось с места, застучало в груди как бешеное. Я не знала, кто это, но внутри… что-то шептало: это про него. Про Филиппа.

Я не могла нажать на зелёную кнопку — как будто этот невинный жест навсегда изменит всё. Что, если это звонок… тот самый и сейчас скажут, что он умер?

— Возьми… — прошептала себе, чувствуя, как ком подступает к горлу.

Набрав побольше воздуха, провела пальцем по экрану.

— … Да, — прозвучало еле слышно.

В трубке повисла короткая пауза, а потом раздался низкий, чуть хрипловатый мужской голос:

— Карина… Это Вячеслав Сергеевич.

Мой желудок сжался, руки похолодели. Я сжала телефон.

— Не знаю, правильно ли делаю, что беспокою тебя… — произнёс с заметным усилием.

Нет. Нет. Нет!

Всё завопило.

Только не говори! Только не это. Пожалуйста…

— Филипп… попал в сильную аварию, — наконец сказал он.

Слова зависли в воздухе, как гулкий удар колокола, хоть я и знала уже про аварию.

— И сейчас его перевезли к нам в больницу. Он в палате, но… ещё не приходил в себя. Если ты хочешь…

— Господи, да! — сорвалось. Я закричала так, словно внутри лопнула плотина. — Я хочу приехать! — Голос захлебнулся в рыданиях. Отчаянные слёзы вновь хлынули.

Он жив. ЖИВ!

Преподаватель выждал немного, не перебивая моих всхлипов, и продолжил уже спокойнее, почти профессионально:

— Он достаточно сильно переломан и… помят. Состояние тяжёлое, но он жив. Пока приезжать не нужно, я тебе позвоню, как он придёт в себя.

Закрыла глаза и кивнула, хотя он этого не видел.

— Хорошо… — выдохнула, едва удерживая голос от срыва. — Спасибо…

Пальцы всё ещё дрожали. Я сидела с телефоном у уха, слушая гудки, пока они не оборвались. Только потом позволила себе осознать, что произошло.

Он жив. Это главное. Не очнулся — да. Переломан, помят — да. Но жив.

Провела ладонью по лицу, смахивая слёзы, но они снова катились по щекам. Страх, который минуту назад парализовал, начал отступать, оставляя после себя потряхивание и неуверенное облегчение.

Выйдя из комнаты, прошла по тёмному коридору, босыми ногами ступая по прохладному полу. В зале горел одинокий свет бра — родители уже ушли спать. Лишь Тихон сидел на диване, сгорбившись над ноутбуком. Наушники были воткнуты в уши, но, стоило мне появиться в дверях, он тут же заметил мой бледный вид и снял их.

Взгляд стал серьёзным. Он понял по моему лицу, по покрасневшим глазам. Закрыл крышку ноутбука без лишних слов и отложил его в сторону. Поднялся и подошёл ко мне, замирая в шаге, давая возможность самой начать разговор.

— Он… — мой голос дрогнул, и я сжала кулаки, чтобы хоть как-то взять себя в руки. — Он попал в сильную аварию. Когда уехал от нас…

У Тихона напряглась челюсть. Он не задал ни одного уточняющего вопроса — только посмотрел на меня пристально, словно проверяя: не шок ли это, не бред.

— Отвези меня в город, пожалуйста, — выдохнула, едва удерживая слёзы. — Сейчас.

Коротко, резко кивнул.

— Одевайся. Я выгонять машину.

Никаких «почему» и «зачем». Только действие. За это я его и любила — без слов, без морали. Просто рядом.

Через десять минут мы уже вышли во двор. Я оставила на кухонном столе записку для родителей: «Уехала срочно в город за вещами и документами. Не волнуйтесь, всё в порядке. Вернусь позже». Я специально не писала ничего лишнего — они ведь даже не знали про Филиппа.

Фары прорезали ночную темноту. Я пристегнулась и откинулась на сиденье, обхватив себя руками. Все силы, что держали меня в напряжении, будто отключились. Шум колёс и ровное гудение мотора убаюкивали, и я не заметила, как провалилась в обрывистый сон.

Когда Тихон притормозил у подъезда общаги, уже серело утро. Город встречал пустыми улицами. Я с трудом открыла глаза. Всё тело ломило от недосыпа и неудобной позы.

И уже готова была открыть дверь, как брат заговорил:

— Карина, — тихо позвал.

Обернулась. Он смотрел не так, как обычно.

— Ты же понимаешь, что не виновата в этом?

Я сглотнула.

— А кто тогда? — сорвалось глухо, почти шёпотом.

Он отвёл взгляд вперёд, по лицу прошла тень.

— Скорее я… — произнёс, тяжело выдыхая. — Как произошла авария?

— Пишут, что он уворачивался от встречки, — ответила, понимая, к чему такой вопрос.

Тихон прикрыл веки и выдохнул, запрокинув голову на подголовник.

— Я всю дорогу был уверен, что это я пацана сгубил…

В салоне повисла тишина, только мотор урчал. Я смотрела на брата — впервые за долгое время он выглядел уязвимым.

Молча кивнула, открыла дверь и вышла из машины, не сказав ни слова. Он не пытался меня останавливать — просто остался сидеть, не отъезжая, пока шла к общежитию.

Было непривычно тихо, только дежурная лампа тускло освещала холл. Приложила пропуск к турникету, шагнула внутрь и, не встречая никого на пути, поднялась по ступеням.

Когда подошла к комнате, ручка поддалась сразу — не была закрыта. Толкнула дверь и вошла. Полумрак. Анжелика еще спала, свернувшись клубком под одеялом, но от щелчка замка зашевелилась и, прищурившись, приподняла голову.

— Кари?.. — голос был хриплый, сонный, растерянный. — Ты?.. Что случилось?

Встала как вкопанная, не зная, с чего начать.

— Я… я приехала к Филиппу, — выдавила наконец. Голос прозвучал странно, будто не мой. — Можно… некоторое время поживу с тобой? Если никого не заселяют пока.

Анжелика, проснувшись окончательно, села на кровати и поправила волосы. Глаза прояснились, и в них мелькнуло узнавание.

— Да, конечно, живи. — Кивнула без тени колебания. — Филипп, говорят, лучше. Переломов много, но жить будет.

«Жить будет».

С одной стороны — облегчение, с другой — мучительное осознание, что всего этого могло бы не быть. Закрыла лицо руками.

— Это я… — прошептала сначала еле слышно. — Это я виновата…

Анжелика подскочила, скинула одеяло и подбежала ко мне. Усадила на свою кровать, обняла крепко, по-доброму, так, как умеют только близкие подруги.

— Эй, эй, ты чего?

— Он от меня ехал, — вырвалось из меня всхлипами. — Я не стала слушать… Прогнала… Если бы… если бы я просто выслушала… — голос сорвался, и я завыла, спрятавшись у неё на плече, дрожа всем телом.

Соседка гладила по спине, шептала что-то успокаивающее, но я почти не слышала. В голове был один гул: если бы я не отвернулась… всё могло быть по-другому.