Глава 24

Минуты тянулись мучительно долго. Я лежала, уставившись в потолок, но сон так и не приходил. Казалось, только закрывала глаза, как в голове снова прокручивалась авария, его голос, который я больше могла бы не услышать. Каждая мысль цеплялась за другую, и от этого тревога только росла.

Дергалась от любого звука, сердце каждый раз уходило в пятки. Я даже слышала, как в соседней комнате кто-то ворочается, как скрипит кровать. В общаге начиналось утро: сначала заиграла какая-то классическая симфония. Через пару секунд другой будильник пиликнул простым противным сигналом, потом сверху заиграла новогодняя мелодия — с бубенцами, весёлая, совершенно неуместная к моему состоянию.

И тут, когда я уже начала проваливаться в какую-то смуту, мой телефон вдруг взорвался звонком. Я подскочила. Сердце забилось сильнее, пальцы дрожали. Взгляд сразу метнулся на Анжелику — она тоже замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами, будто тоже ждала, что сейчас прозвучит что-то важное.

— Алло… — несмело, почти шёпотом выдавила.

В трубке — вздох. Усталый, но такой… обнадёживающий.

— Карина… — голос Вячеслава Сергеевича. — Слава богу, дозвонился. Филипп пришёл в себя.

Я замерла. На секунду перестала дышать, а потом из груди вырвался какой-то сдавленный звук — смесь всхлипа и облегчённого смеха.

— Если хочешь, я за тобой заеду минут через тридцать, — продолжил, чуть тише. — Он бы хотел тебя видеть.

Я сглотнула, кивнула сама себе и торопливо заговорила:

— Да-да, конечно! Я в общежитии.

— Хорошо. Сейчас выезжаю, — ответил и отключился.

Осталась сидеть с телефоном в руках, прижав его к груди. Слёзы снова навернулись.

Соседка дотронулась до моего плеча и прошептала:

— Ну вот, он жив. Жив. Видишь?

Снова кивнула, закрыла глаза и впервые, за всю эту адскую ночь, позволила себе выдохнуть чуть спокойнее.

Через час я его увижу. И что бы он ни сказал, что бы ни было дальше — сейчас это было единственное, что имело значение.

Умылась в рекордные сроки — ледяная вода обожгла кожу, но это даже помогло прийти в себя, как будто с лица смыло остатки бессонной ночи. Волосы кое-как собрала в хвост, накинула первую попавшуюся толстовку и ветровку, не утруждая себя выбором. Обувь натянула наспех, шнурки запихала сбоку. Сердце колотилось, будто я бежала марафон, хотя просто мчалась к выходу.

Утро было серым, в воздухе висела прохлада, от которой быстро закоченели пальцы. Я вышла к воротам общаги и встала у обочины, обняв себя за плечи. Могла бы, конечно, подождать в фойе — там тепло, мягкие диваны, вахтерша уже включила обогреватель, — но я упрямо осталась снаружи.

Может, потому что не хотела упустить даже секунды, если он приедет раньше. А может, потому что внутри сидела глупая, мучительная мысль: Филипп сейчас лежит в больнице, страдает. А я? Что, не могу чуть-чуть потерпеть холод?

Это казалось каким-то личным наказанием. Небольшим, но заслуженным. Я сжимала ладони в кулаки, прятала их в рукавах и чувствовала, как конечности постепенно немеют.

Минут через двадцать незнакомая машина подкатила к воротам, и я сразу узнала Вячеслава Сергеевича. Лицо у него было усталое, осунувшееся, под глазами залегли тени. Было видно, что не спал всю ночь. Он не улыбнулся, просто коротко кивнул мне:

— Поехали.

Юркнула на переднее сиденье. Запах прогретого салона окутал, но теплее не стало — всё было напряжено, как струна.

Пару минут ехали в тишине, только шуршали шины по асфальту. Потом он тяжело вздохнул и заговорил, глядя прямо на дорогу:

— Карина… Я догадываюсь о причинах твоего ухода с актёрского. И о том, зачем мой братец оказался в трёхстах километрах отсюда. Сопоставить — несложно.

Напряглась, затаила дыхание.

— Но у меня к тебе большая просьба, — продолжил он. — Пожалуйста, выслушай его. Я чувствую себя виноватым за всё это.

— Виноватым?.. — я растерянно моргнула.

— Он всего лишь попросил меня прикрыть тебя в институте на один день, — сказал без осуждения. — А я начал свою воспитательную лекцию… и всё обернулось так, как обернулось.

Я нахмурилась.

— Какой ещё день в институте? Какая лекция?..

Он повернул ко мне голову на секунду и внимательно посмотрел.

— Ты не поняла… Это тот самый разговор. Ты, видимо, слышала его часть.

Я застыла. В груди что-то дрогнуло.

— Разговор… — прошептала. — Значит… он звонил не кому-то, чтобы похвастаться… не чтобы сказать про… «зарубку»?

— Нет. Он позвонил мне. Чтобы я прикрыл тебя перед преподавателями, пока он устроит тебе сюрприз. Ты ведь первокурсница, вторая неделя учёбы. Филипп не хотел, чтобы у тебя были проблемы.

Уставилась в окно, не веря своим ушам.

— Но он же сказал… — начала я, но он перебил:

— Я знаю, что он сказал. И это звучало мерзко. Я сам его за это чуть не придушил. Но уже через пару часов, когда тебя искал по всему городу, орал мне в трубку, как ты ему нравишься. Кричал, что сам не понимает, что с ним происходит, но одно знает точно — тебя нужно найти.

Голос преподавателя был искренним. Не было ни назидательности, ни обвинения — только сожаление и усталость человека, который тоже оказался не в том месте и не в то время.

Я сидела, чувствуя, как внутри меня всё переворачивается. Слова, которые ранили до костей, вдруг получили другое звучание. Не оправдание — нет. Но объяснение. И это объяснение обрушилось на меня лавиной.

В горле запершило, в груди защемило. Отвернулась к окну, чтобы он не видел, как в глазах блестят слёзы.

Больница выросла впереди неожиданно — как будто мы ехали в тумане, а потом он рассеялся, и всё стало резким, холодным и настоящим. Большое здание из серого бетона, стеклянные двери, которые крутились автоматическими створками. На стоянке почти не было мест.

— Мы приехали, — сказал, заглушив двигатель.

Я кивнула. Всё делалось будто не мной — кто-то другой открыл дверцу, выбрался наружу, пошёл по плитке, слыша только собственное дыхание и гул крови в ушах. Внутри холла пахло антисептиком и больничным завтраком. Автоматически надела бахилы и пошла за преподавателем по коридору.

Каждый шаг отдавался внутри вопросом: «Что теперь?»

Что я скажу ему? Что он скажет мне?

Если выгонит?

Он ведь ехал столько километров… не для скандала, а чтобы просто быть услышанным. А я развернула его, поставила точку, даже не дав объясниться. Если бы я тогда просто села рядом и позволила ему сказать… то сейчас мы не шли бы по больничным коридорам, и он не лежал бы там…

Глаза защипало, но я заставила себя идти дальше. Преподаватель что-то говорил медсестре у поста, оформлял проход, а я почти не слушала. Только следила за тем, как стрелка на часах над дверью движется по кругу. Время будто растягивалось.

Наконец дошли до нужной палаты.

Комната была светлая, с большим окном и характерным больничным шипением приборов. И там, на кровати, лежал он.

Филипп.

Вся голова перемотана белыми бинтами, грудная клетка тоже — под больничной рубашкой виднелись массивные фиксаторы. Лицо… я едва сдержалась, чтобы инстинктивно не прикрыть рот рукой. Всё лицо в мелких царапинах и порезах, а на скуле — глубокий, аккуратно зашитый шрам, ещё свежий.

Мне стало страшно подходить.

Страшно, потому что это был он. Тот, кого я знала дерзким, уверенным, красивым. А теперь — неподвижный, бледный, с бинтами и швами.

И одновременно до боли жалко. Жалко до щемоты в груди.

И в голове вспыхнула дурацкая, нелепая мысль:

Он такой красивый… а теперь эти шрамы…

И тут же стыд — за то, что я вообще об этом подумала.

Застыла у двери, боясь сделать шаг.

Вдруг он не хочет меня видеть? Вдруг это я — последний человек, который ему нужен сейчас?

И вдруг ресницы дрогнули. Он открыл глаза.

Наши взгляды встретились.

Я не могла дышать. Он тоже не сказал ни слова. Мы просто смотрели друг на друга — долго, будто в этой тишине решалось всё.

Я не знала, может ли он вообще говорить.

И тогда он опустил глаза, перевёл дыхание и хрипловато, но ясно произнёс:

— Ты носишь мое кольцо.