Глава 15
Марина
Сквозь сон я слышу скрип двери.
С трудом открываю глаза… Почему-то ровно с тех пор, как я приехала к Лешке это стало дико тяжело. Подняться – словно из трясины вылезти. Не пойму, почему мое состояние так резко ухудшилось. Наверное, врачи погорячились с шестью месяцами…
– Марин…
Лешкин голос дрожит. Он сам выглядит как-то очень странно. Взволнованно.
Приподнимаюсь на локте:
– Где Тим?
– А?! – крутит головой, будто не поймет о чем речь, – А! Во дворе! С псом! – пытается улыбнуться.
– Марин…
Начинает снова, делает шаг в комнату, замирает, руки не знает, куда деть – то в карманы, то крест-накрест.
– Звонил твой врач…
Вот оно. Я не ошиблась. Нет у меня никаких полгода.
– Нужно лечь в стационар, – Леха пытается улыбнуться.
А я тихо киваю, сажусь на кровати:
– Подай мне мой рюкзак, пожалуйста…
Он недоуменно хмурится, ищет взглядом мою сумку, наконец находит, поспешно подает…
– Вот… – я достаю красивую, достаточно пухлую папку, – Смотри, это его фотографии, – раскрываю обложку, – Тут все подписано, где-то я комментарии писала…
Лешка бледнеет, будто кто-то тряпкой краску с его лица стирает, хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
– Вот смотри, это я письмо написала ему, – показываю лист, – Отдашь, когда ему лет шестнадцать будет… Ну там посмотришь сам… Чтобы он понял.
Слышу свой голос будто со стороны. Он звучит нудно, размеренно, отстраненно…
– А это я о себе написала… Тут мои детские фотографии, аттестат, – пожимаю плечами, – Ну что бы знал…
– Марина! – рявкает Лешка.
– Все хорошо, я все понимаю…
– Да нихрена ты не понимаешь! – орет на меня он, – Ты не умрешь! Слышишь? Ты не умрешь! – его голос срывается, его взгляд загорается смесью отчаяния и бешенства, – Ты просто обязана хотеть жить! У тебя даже не рак!
.
Лешка
Ору.
Я ору на нее и не могу остановиться.
И проклинаю себя за каждый звук, который издаю, но все равно не могу остановиться.
– Я бы понял, если бы ты меня хотела убить, но какого черта себя похоронила? Что? Так легче? Не думал, что ты такая трусиха!
Она хмурится, морщится, ее губы шевелятся, словно она что-то хочет сказать, но я ей попросту не даю:
– Это ж проще всего, да? Взять и кони двинуть! Сына на малознакомого ему мужика повесить! Ну? – склонясь к ее лицу, уперев руки в свои колени, – И чем ты от меня отличаешься? Как я вас бросил на произвол судьбы, так и ты нас сейчас бросаешь? Че? Съела?
– Да как ты смеешь?... – наконец выдавливает из себя она.
– Смею! – ору, сгорая от боли и стыда, – Вот так вот совершенно легко смею! Я же подонок! Но и ты сейчас такая же!
– Я больна!
– Нет! – у меня аж слюни брызжут, и я сам себе противен, но я обязан.
Не знаю другого способа.
Обязан…
– Да, – хриплю чуть тише, – но нет! Не смертельно! То есть смертельно, – трясу головой, – Но шанс есть! И высокий!
Она молчит! Смотрит на меня ошарашенно, рвано дышит, аж щеки заалели…
– У тебя не та форма рака, что подозревали в поликлинике, – впиваюсь пальцами в собственные волосы, – Я ни хрена в этом не понимаю, но там какая-то куча нюансов! – вскидываю руки, не знаю, куда себя деть.
Хочется провалиться сквозь землю или в принципе исчезнуть с лица земли, только я не могу себе этого позволить. Я обязан. Я должен.
– В общем надо лечь в стационар и под контролем врачей провести тесты на лечение! – морщусь, вспоминая слова Маркова, – Там берутся пробы, в лаборатории смотрят реакцию тканей, потом реакцию твоего организма…
Шумно сглатываю.
– Если они смогут, то даже химия не понадобится, – хриплю…
– В смысле? – Маринка склоняет голову, недоверчиво на меня смотрит.
– Ну вот так! – я чуть не подпрыгиваю, – Это мне сейчас врач сказал! Правда, просил тебе не говорить, потому что … – осекаюсь.
И ежу ясно, почему.
Потому что он не уверен.
Но…
Я должен дать ей хоть крохотный луч надежды!
Она же… Она перестала бороться, она чуть ли не в саван уже облачилась для моего удобства! Все! Документы подготовила, фотографии подписала! Дело сделано!
Э не-е! Так не пойдет! Пусть я буду подонком, но я не позволю! Не дам!
– Ты не умрешь, слышишь? – шепчу, – Ты не умрешь!
Маринка дышит так, словно задыхается, прикладывает руки к груди, пытается что-то сказать, но издает лишь полу стон - полухрип, слезы катятся по ее щекам, она судорожно их утирает ладонью.
– Маринка! – падаю перед ней на колени, стискиваю пальцами ее щиколотки, – Маринка, ты будешь жить! Я клянусь тебе, будешь! Пусть я сам сдохну, но ты будешь!
Она вздрагивает, смотрит на меня так, будто впервые в жизни увидела, но… Тут с улицы раздается лай собаки…
– Что? – подкидывается она.
– Щас узнаю! – распахиваю дверь…
Но мне даже не нужно выходить в коридор, чтобы все понять…
Голос.
Елейный, снисходительный, фальшивый…
– Леша! Лешенька! А что это у тебя за мальчик во дворе?
Не дождалась.
Приехала сама.
Мать.
.