Глава 14

Лешка

Мальчик замирает, как будто врезался в невидимую стену.

Внутри меня взрывается негодование! Как? Зачем так? Он де ребенок! Нужно же было по другому! Неужели не…

Оборачиваюсь к Марине и понимаю, что не…

Она откидывается на подушку, устало прикрыв глаза. Ресницы даже не дрожат. Губы побелели.

Кажется, моя Снежинка держалась на чистом упрямстве только для того, чтобы устроить жизнь сына. А теперь, когда она уверена, что я его не брошу…

– Тим! – резко поднимаюсь, смотрю на мальчишку,

Он оборачивается, и у него взгляд, как у котенка, увидевшего крупного пса. Вроде и не знает, чего ждать, но заранее боится. Очень боится.

– Тим, – начинаю снова, – ты и я, мы с тобой обязаны спасти маму! Ты ее очень любишь, и я ее очень люблю. Как мужчины, мы просто обязаны все для нее сделать! – протягиваю ему ладонь, – По рукам?

Малыш вздрагивает… Несмело тянется, пытается пожать мне руку…

Только вот.

Не знает, как… Не умеет этого делать. Вкладывает ладошку точно мы с ним куда-то идти собираемся. Гулять. За мороженным и на качели.

И я вдруг очень отчетливо понимаю, что ему всего пять.

Всего пять лет. Он только года три с половиной, как уверенно ходит. Года два, как разговаривает…

Он только жить начал. Ему бы сейчас учить цифры, буквы и кататься на велосипеде. А тут на него такое.

Я помню его крохой. Когда мы забирали его из роддома.

Этот сморщенный носик, и красные щечки, которые собирались тугими комочками, когда Марина его кормила.

Маленькие, но сильные пальчики, резвые пяточки.

Мне кажется, я полюбил его ровно в тот момент, когда увидел.

Раньше, каюсь, не любил. Не представлял. Не понимал. Но когда взял на руки… Там. В послеродовой палате…

Клянусь богом, я готов был его растить… В любом случае. Если бы Маринка не сбежала…

Так!

Стоп…

Маринка не сбежала!

К вопросу о валидности теста добавился еще один вопрос. Что делал Кирилл? И почему?

Только вот все это гораздо менее важно, чем состояние Марины.

– Знаешь что, Тим! – присаживаюсь я перед ним на корточки, – Ты и мама – это самое важное, что есть в моей жизни, – смотрю ему в глаза, – И я очень хочу, чтобы вам было хорошо. – делаю паузу, – Всем нам было хорошо.

– Дядь, – несмело начинает Тимоха, – Если любишь, – смотрит на меня совсем не детским взглядом, – то почему уехал?

И этот вопрос, который мучает нас всех троих, но на который осмелился лишь бесхитростный ребенок, повисает надо мной дамокловым мечом.

– Я не уехал, Тим, – сиплю сдавленно, – Вас от меня спрятали!

В этот момент я, повинуясь сердцу, оборачиваюсь к кровати Марины и…

Вижу, что она внимательно, очень внимательно на меня смотрит.

.

Остаток дня тянется невыносимо долго.

У меня внутри свербит, как кипяток в чайнике, мысль, что надо работать. Но я не могу себя даже заставить сесть за компьютер.

Открываю почту, пытаюсь что-то читать, прихожу в себя где-то посредине письма, и понимаю, что я на него уже ответил. Позавчера.

В конце концов сдаюсь и попросту захлопываю дверь своего кабинета.

Марина спит. Я то и дело подхожу к ее кровати. Мне страшно. Она невесомая, незаметная, будто даже прозрачная. Я склоняюсь, посмотреть, дышит ли она, убеждаюсь, что дышит, и выхожу на цыпочках. Хотя что-то мне подсказывает, что мои шаги сейчас ее не разбудят.

Я выставил из холодильника несколько бутылочек ее смеси. Норма – шесть в день. Она выпила одну. Дай бог влить в нее еще хотя бы одну. Я буду стараться. Она должна.

Тимоха чурается меня. Не уходит, но и не произнес больше ни слова.

– Что на ужин хочешь?

Хмурится. Молчит. Смотрит исподлобья, будто я его обидел.

Ловлю себя на мысли, что злюсь. Понимаю, что до фразы Марины о том, что я не дядя, а папа, он относился ко мне лучше, и от этого злюсь. И тут же осекаюсь. Я не имею на это права. Ни малейшего. Никакого. Никогда больше.

Вдох - выдох.

– Жареную картошку сегодня уже ели, давай теперь полезное, – пытаюсь вести непринужденный разговор, – Есть суп, есть овсяная каша, – смотрю на него вопросительно.

Опять молчание.

– Тогда суп, – произношу категорично.

Зажигаю конфорку, ставлю кастрюлю…

Тим сопит.

Молчит.

Но и с кухни не уходит.

Как же… Как мне…

И тут из мыслей меня выдергивает звонок телефона!

Черт, аж вздрагиваю!

– Филатов слушает, – отвечаю на незнакомый номер.

– Алексей, здравствуйте, это Марков… – начинает очень спокойный голос.

И в ответ на мою недоуменную паузу уточняет:

– Онколог вашей супруги. Вы сегодня были у нас.

– А! Да! – тут же бросаю половник, он куда-то падает со звоном, но я не обращаю внимания, – Я слушаю! Что с Мариной?

Краем глаза замечаю, что Тимоха тихонько подходит, поднимет упавшую поварешку, и замирает рядом, прислушиваясь к разговору.

– Алексей, – начинает Марков, но…

Мне кажется, или он звучит уже не так спокойно, как секунду назад.

– Да! – подгоняю его.

– Алексей, мы получили первые результаты биопсии, и у меня есть основания предположить… – и он замирает…

– Да говорите же, черт вас возьми! – ору в трубку.

– Это не рак, – выпаливает Марков, – Только пока не говорите ничего Марине!