Глава 25
Глава 25
Леха
– Кир, – убираю руки в карманы, опускаю взгляд, смотрю на собственные ботинки, – А ты же все бумаги получил? Ты ж понял, почему мы сдавали анализы именно в этой клинике? – смотрю на него, как на человека, который «не догоняет».
Но я ж ему подсказываю! Ну! Давай! Додумывайся!
– Да мне пофиг! – морщится старший…
Брат? Нет. Не могу называть его братом. И дело даже не в отсутствии кровного родства. Мы же с ним выросли плечо к плечу, пятнадцать лет в одной спальне, один на двоих завтрак и тычки ногами под столом, молоком одной матери вскормлены, если верить мадам Риэр.
И если бы эта тварь не угрожала сейчас моему сыну, то был бы брат. Самый, что ни на есть, брат. Только вот, как оказалось, для этого существа бабло важнее жизни ребенка… И даже безо всякого сомнительного родства или его отсутствия, одним этим он для меня в ту же секунду перестал быть человеком.
Мразь.
Подонок.
Отброс.
И отношение к нему соответствующее.
Только вот… Только вот, Тим.
– Кир, Маринка больна. – произношу, вкладывая в свой голос всю вселенскую усталость и печаль, – Там… – хмурюсь, шумно сглатываю.
И в этом звуке все произнесенные диагнозы, все самые мерзкие исследования, и полное отсутствие надежды… Смотрю на Тима…
– Пацаненка отодвинь. Не для его ушей.
Кир морщится, бросает на меня недовольный взгляд. Сомневается.
– Блин, брат, ну ты сам подумай, если бы мне бабки были нужны, я бы в деревне бы сидел? – повышаю голос, чтобы в нём было больше злости, чем боли. Так легче. Так безопасней.
— Да оно мне на хрен ничего не нужно! Ни в каком виде!! Ей, – киваю куда-то вглубь отделения, – осталось меньше месяца, она мне ребенка притащила, хотела доказать, что он все-таки мой! Но оно ж мне!
Стискиваю зубы, морщусь…
– Если я денег и попрошу, то только на то, чтобы его выучить, – смотрю на своего Рыжика, – Не знаю, – пожимаю плечами, – Может, интернат какой модный в Англии… – кривлюсь, – Какой из меня…
Фразу не заканчиваю, всем своим видом давая понять, что это все не для ушей ребенка.
А Кир его держит уже не сильно плотно. Уже шею отпустил. Просто стоит рядом.
Я смотрю в эти серо-зеленые глаза… Мои глаза. Сейчас отчетливо вижу, что несмотря на цвет – абсолютно мои глаза. И вижу в них испуг, панику, недоверие…
Черт… Мальчишка. Что ж мы с тобой так мало были знакомы? Что я даже тебе никак подмигнуть не могу… Но попытка – не пытка.
Глядя на него чуть сжимаю губы, указываю взглядом на кучу мягких кубиков в глубине комнаты.
И…
Вдруг вижу, что он облегченно вздыхает! Собирается, сжимает кулачки…
– Так ты хочешь сказать, – начинает Кир…
Фыркает, усмехается…
– Маринка че…
И тут он делает взмах рукой!
– Давай! – ору!
И мы оба прыгаем!
И я, и мой сын!
Он на кучу поролона, а я на Кира!
– Сукин сын!
Я вцепляюсь ему в горло так, что у меня костяшки белеют. Удар — короткий, на выдохе. Второй — уже не удар даже, а попытка выгнать из него воздух, чтоб он перестал говорить.
На третьем замахе мою руку ловят.
Жёстко. Профессионально.
— Филатов! — кто-то рявкает.
Я оборачиваюсь — и понимаю, что это не люди Кирилла.
Это Марков.
Главврач.
И медсестра рядом — бледная, с глазами как у человека, который только что спасал чью-то жизнь.
А за стеклом детской комнаты уже пятеро охранников. Синхронно. Ровно. Как стенка. И они уже блокируют бугаёв в костюмах, которые рванули к Киру слишком поздно.
– Все! – кричит Марков, – Все! Вам жить надо! Надо! Иначе кто Марину Валерьевну выхаживать будет! Она-то будет жить! Что она будет делать, если вы будете в тюрьме…
– Будет? – я рассеянно оседаю на пол.
Руки ещё дрожат. В пальцах горячо. Горло сжато, будто я сам себе запрещаю дышать.
Марков подходит ближе, смотрит мне прямо в лицо.
— Будет! Получили мы результаты проб, -- он сдержанно улыбается, но тут же снова делает очень строгий взгляд, -- Что она будет делать, если вы будете в тюрьме?! Что будет делать ваш ребёнок?!
“Будет…”
Я слышу только это слово.
— Будет? — пересохшими губами спрашиваю я. И голос у меня не мой. Сломанный.
И прямо на этом “будет” у меня подкашиваются ноги.
Я оседаю на пол, будто у меня из позвоночника вынули стержень.
Краем глаза вижу, как из-под меня, как тряпичную куклу, выдёргивают Кирилла. Он кашляет, сипит, но уже орёт — визгливо, театрально, как будто репетировал:
— Он на меня напал!
В фойе входит наряд полиции. Тяжёлые шаги. Форма. Радиостанция шипит.
Марков выходит навстречу, как танк в белом халате.
— Была попытка похищения ребёнка, — говорит он чётко. — Есть записи с камер. Есть свидетели. Ребёнку требуется психологическая поддержка. Подозреваемый — вот.
Кирилл дёргается, пытается что-то сказать, но охрана держит.
А я…
Я оборачиваюсь в угол детской комнаты.
Тимоха там.
Сидит в поролоне, как в сугроб зарылся. Рыжая голова торчит, лицо красное, губы дрожат. Он смотрит на меня так, будто я сейчас решаю — быть мне папой или быть кошмаром.
— Сын… — шепчу я и распахиваю объятия.
Тим вылетает из кубиков и несётся ко мне, ревёт так, что слёзы и сопли вместе — и ему плевать на достоинство. Он маленький. Ему страшно. Ему нужна опора.
— Мама будет жить! — выпаливаю я, потому что сам держусь за это как за верёвку над пропастью. — Слышишь? Даже доктор говорит — мама будет жить!
Тим врезается в меня, как будто я единственная стена в мире, которая не рухнет. Обнимает так крепко, что у меня грудь ломит.
Я сжимаю его.
И вдруг понимаю, что у меня на щеках тоже мокро.
Это не его.
Моё.
Тёплое, стыдное, настоящее.
Мой сын.
И его мать… Моя Маринка… Моя Снежиночка…
Будет жить.