Эпилог
Женя
Спустя год
Что ж… Удалось. И довольно быстро.
Убедить, что он — лучшее, что со мной когда-либо случалось. В плане отношений с мужчиной, конечно же. Материнство я в счет не беру, потому что это совсем другое.
— Мам, он улыбается!
Перевожу взгляд на сына и дочь. Нина от появления Мишки в полном восторге. Она вообще воспринимает его как личный проект, за который несёт полную ответственность. Следит, чтобы он был укрыт, чтобы шапочка не съехала, чтобы никто не говорил слишком громко рядом с коляской. Но главное — чтобы все знали: это её брат.
— Видишь? — шепчет она, наклоняясь почти вплотную к его лицу. — Это потому что я ему нравлюсь.
Мишка и правда улыбается. Так, как умеют только младенцы — всем лицом, даже маленькие прозрачные ушки шевелятся. Я улыбаюсь в ответ, и где-то внутри снова разливается это тихое, густое счастье, к которому я так долго шла, сама того не осознавая.
Еще один удивительный день! Весна окончательно вступила в права. По полу ползут солнечные зайчики, цепляются за ножки стульев, скользят по краю дивана и невесомым тюлевым занавескам, которые колышет проникающий в окно ветерок. Воздух пахнет чем-то новым — не городским, а почти дачным, обещающим долгие прогулки и спокойные вечера.
Нина тем временем осторожно трогает кулачок брата. Он в ответ рефлекторно сжимает её палец, и она замирает, все еще удивляясь этому чуду.
— Мам, смотри, как он в меня вцепился! — сообщает она шёпотом. — Ты видишь?
— Вижу, — киваю я. — Очень похоже, что он совсем не хочет тебя отпускать. Вот какая ты важная.
Дочь приосанивается. Расправляет плечи. Это звание ей явно по душе. Мишка смешно кряхтит. Я смотрю на эту сладкую парочку и думаю о том, как странно и правильно всё сложилось. Словно жизнь долго примерялась, ошибалась, делала резкие повороты — а потом вдруг неожиданно вошла в колею, которая привела нас прямиком в светлое будущее.
Утреннюю идиллию нарушает вибрация лежащего на подоконнике телефона. Но как бы мне не хотелось впускать в наш тесный мирок посторонних, не ответить я не могу. Имя на экране заставляет улыбнуться. Юля. Мишкина будущая крестная, с которой мы дружим еще с тех времен, когда главной нашей жизненной трагедией была двойка по алгебре. Она видела меня разной. Смешной, дерзкой, сломанной, злой, счастливой. И поддерживала меня в самых сложных жизненных ситуациях. Именно поэтому я бы не нашла лучшей крестной для своих детей…
— Ну что, мать, — говорит она вместо приветствия. — Вы уже выдвигаетесь, или мне к вам заехать, а потом вместе?
Я перевожу взгляд на детей. На Нину, на Мишку, сопящего и совершенно не подозревающего, какой у них важный день.
— Сразу в церковь, — отвечаю я. — Мы почти готовы. Леван тоже, похоже, только туда успеет.
— Если успеет вообще! — почему-то злится Юлька. — Тебя не бесит, что твой папаня скинул на него все дела?
— При чем здесь папа? И вообще, у Левана свое отдельное направление.
— Мог бы и освободить такой день… — бурчит подруга. И это настолько для нее несвойственно, что я хмурюсь. Еще и папу зачем-то приплела. — Василий Георгиевич, никак, тоже опоздает?
— Да почему опоздают-то? — возмущаюсь я, видя, что Нинка активно прислушивается к разговору. — Просто не будут делать крюк, а приедут сразу туда. Как и ты. Как и другие гости.
— Ясно. Ну… Тогда я вас не буду больше задерживать. Чтобы хоть уж виновники торжества приехали вовремя, — будто меня не слыша, гнет свое. — Ты как, Нинок, готова?
Отведя трубку, повторяю для Нины вопрос. Та кивает:
— Еще как. У меня отпадное платье.
— Нисколько в тебе не сомневалась!
Я говорила? Мы решили покрестить Нину с Мишей одновременно. По понятным причинам мы не покрестили Нину сразу, а потом было совсем не до этого. Леван как узнал, пропесочил меня — будь здоров. Подчас он бывает страшно нудным и… правильным. Кто бы подумал?
Мы собираемся без суеты, ведь все нужное я заботливо приготовила заранее. И в этом, пожалуй, главное отличие моей нынешней жизни от прежней — в ней больше нет ощущения, что я всё время опаздываю и не справляюсь.
Перед выходом я задерживаюсь у зеркала. Придирчиво разглядываю в нём собственное отражение. После родов прошло уже два месяца. И мы еще ни разу не были с Леваном как муж и жена полноценно. Я немного переживаю, потому что буквально вчера врач дал добро. Достаточно ли я восстановилась? Не разочарую ли мужа?
Ловлю себя на этих вопросах и… смеюсь. Господи, кажется, Леван готов любить меня любой! У него божественный дар — вселять в свою женщину уверенность в ее исключительности. Так что лучше отбросить всякие непотребные мысли. Все же едем в церковь. Еще и по такому поводу!
Но не думать совсем о предстоящей ночи не получается! Я скучала…
Тряхнув головой, повязываю шелковый шарф, собираю детей и иду к машине. Нина о чем-то, не переставая, щебечет. А Мишка водит по сторонам глазенками, смешно морща лобик. Дорогу до храма мой сын выдерживает стоически.
Грузинская церковь, в которой мы решили провести обряд, стоит среди деревьев. Невысокие каменные стены, тёмная черепица на куполах, кресты на фоне голубого неба.
Припарковавшись чуть в стороне, выхожу из машины первой, аккуратно достаю коляску. Нина тут же оказывается рядом — готовая при первой же необходимости прийти на помощь. Она упиваются ролью старшей сестры и важностью момента.
— Красиво, правда? — спрашиваю я, окидывая взглядом купола.
Дочь серьёзно кивает. Мы заходим внутрь. В церкви прохладно и тихо. Камень хранит утреннюю свежесть, воздух пахнет ладаном и воском. Свет проникает сквозь узкие окна, ложась неравномерными ломтями на пол. Всё очень камерно, именно так, как мы и хотели.
Вообще ребенка принято крестить на сороковой день. Но у нас ничего не вышло. Тогда был большой праздник, и батюшка предупредил нас, что очередь будет огромной. Мы с Леваном переглянулись и синхронно мотнули головами. Такая история была не для нас. Мы хотели тишины и приватности. Как на нашем венчании. Собственно, поэтому мы и перенесли крестины, а теперь вот пришла пора убедиться, что сделали мы это не зря.
Юля выходит из церковной лавки, расположенной сбоку от основного зала. Улыбается мне, кивает Нине, заглядывает в коляску.
— Ну, здравствуй, герой дня, — шепчет она Мишке.
— Я тоже героиня, теть Юль.
— Ну, еще бы! — активно соглашается та. Я улыбаюсь. И мы сами, и наши близкие, следуя нашей просьбе, делают все, чтобы Нина чувствовала себя не менее важной и нужной, чем до появления братика.
Бросаю машинальный взгляд на часы. Пора начинать. А Левана нет. Сердце неприятно ёкает, но я одёргиваю себя — ничего страшного. Он приедет. Не может не приехать.
Проходит минута. Потом ещё одна. Юлька неодобрительно фыркает. И я сдаюсь — достаю телефон, чтобы написать ему сообщение, когда дверь распахивается, и внутрь буквально влетает Кахиани. Без пиджака, слегка взъерошенный и вовсе не слегка злой.
— Прости, — выдыхает он, касаясь своим лбом моего. — Просто адовая неделя.
— Я знаю. Ну… Хоть все? — уточняю я, пытливо вглядываясь в глаза мужа. Прошел год, и только теперь они с отцом, наконец, получили все нужные им данные и накрыли ту самую банду.
— Все, Жень. Мы это сделали.
— Я в тебе не сомневалась. Одного не пойму — почему ты один? Где папа?
— Его на ковер вызвали. Но ты не переживай, он примчит, как только освободится.
Тут в зал заходит батюшка, и мы замолкаем. Первым делом он консультирует нас, что надо делать и как. И почти сразу же переходит к обряду. У него красивый глубокий баритон. Слова текут медленно, заполняя пространство. Мишаню на руках держит крестная, но я стою рядом и чувствую его тёплое, доверчивое дыхание, Ниночка тоже здесь, и внутри меня расползается тихое счастье. Момент до слез… Я смотрю на Левана. Он сосредоточен и серьёзен, как никогда.
Когда батюшка берет Мишку на руки и заносит в алтарь, я не могу сдержать слез.
— А меня тоже будут так заносить? — шепчет Нина.
— Нет, девочкам нельзя.
— Почему? — хмурится дочь.
— Таковы правила обряда, — бормочу я, ибо реально не знаю, как объяснить дочери это ущемляющее весь женский род в правах обстоятельство.
— Странные какие-то обряды, — резюмирует Нина. Я часто киваю, дескать, ага.
— Хочешь слиться? — посмеивается Леван. Пихаю его в бок и тут замечаю отца. Хочется кричать — ну, наконец-то! Но я молчу, потому что батюшка возвращается, и мы продолжаем.
Обряд заканчивается благословлением детей и приложением их к кресту, Юля вытирает глаза украдкой. Нина держится удивительно серьёзно, как взрослая, и только когда всё заканчивается, облегчённо выдыхает.
— Всё? — уточняет она. — Мы справились? Теперь можно побегать?
— Более чем, — улыбаюсь я. — Ты умничка.
Она расцветает, будто только и ждала комплимента.
Отец подходит чуть позже, уже после последних слов батюшки. Обнимает меня осторожно, бережно, целует Нину в макушку, заглядывает в коляску.
— Красавец, — говорит про Мишку. — Весь в мать.
Я закатываю глаза — потому что Миша, как и Нина — вылитый Кихиани. Почему папа это отрицает — ума не приложу. Особенно учитывая тот факт, что он, кажется, втайне симпатизирует моему мужу.
После церкви мы едем отмечать это дело в небольшом, но очень уютном и вкусном ресторанчике, с большими окнами и светлым залом. Дети быстро устают от впечатлений: Нина клюёт носом над десертом, Мишка спит в коляске, гоняя соску беззубым ртом.
Юля садится напротив отца. И к удивлению, начинает налегать на вино, которое очень быстро развязывает ей язык. Отец держится подчеркнуто корректно, но я ловлю моменты, когда он брезгливо морщится, глядя на мою пьяненькую подругу.
Домой возвращаемся уже затемно. Дети засыпают почти сразу. Нина — не раздеваясь, прямо на кровати, прижав к себе любимого зайца. Кормлю Мишку, а когда тот засыпает с грудью во рту, аккуратно перекладываю сына в кроватку. В квартире, наконец, становится тихо.
Я ухожу в душ. Тёплая вода смывает усталость. Надеваю новую ночную сорочку — лёгкую, струящуюся, совсем не «мамскую». Смотрю на себя в зеркало, чувствуя, как разгоняется дыхание.
Захожу в спальню.
Леван сидит на краю кровати, уткнувшись в телефон, но поднимает голову мгновенно. Его взгляд меняется сразу. Мамочкибожемой…
— Так, — медленно говорит он. — Я… все правильно понимаю? Целибат официально снят? — уточняет, приподнимая бровь.
— Да ладно тебе, — судорожно вздыхаю я. — Ты же не сидел на голодном пайке.
— Это другое.
Хищной поступью он подходит ко мне вплотную. У меня от него голова кружится! Это ненормально — так хотеть своего мужа, да? Он оскаливается, все про меня понимая. Я отвожу взгляд и, чтобы перевести разговор, чащу:
— Слушай, тебе не показалось, что Юлька с папой как-то странно себя вели?
— Да почему странно? Обычно. Юлька твоя по уши в него влюблена, а Василий Георгиевич от нее шарахается…
— Ты совсем?! — возмущаюсь я. — Ха-ха. Влюблена, ой, я не могу… Да она же его с первого класса знает.
— Ну, может, поэтому он и не вытрахает из нее дурь.
Дурь — это его предположения! Я как раз хочу это сказать, но Кахиани затыкает мне рот глубоким влажным поцелуем. Кажется, я еще не успела сказать, что он за прошедший год ни капли не изменился. Все такой же самонадеянный и наглый! Но… В некоторых моментах мне это ужасно нравится.
— М-м-м…
Тихонько постанывая, развязываю узел полотенца, стягивая с его бедер. Обхватываю напряженный член. Леван стаскивает с меня ночнушку. Признаться, я надеялась, что он уделит ей больше внимания. Все же я так долго ее выбирала… Впрочем, нет так нет. Может, он и прав. Нет у нас лишнего времени. Мишка может в любой момент потребовать к себе внимания.
Падаю на кровать, утягивая Левана с собой. Раздвигаю ноги.
— Не так шустро, — рычит тот, вылизывая мою шею. — А волшебное слово?
— Я тебя люблю, мой муж, — выдыхаю с готовностью. Ну, пунктик у человека на этот счет — что поделать. Он в самом деле верит, что слишком долго ждал этого признания! Представляете?!
— Так-то лучше, — кивает он и начинает медленно заполнять мою пустоту собой. — Третьего?
— Только попробуй!