Глава 5

Леван

Просыпаюсь от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Не просто смотрит, а буквально сверлит взглядом. Рука машинально тянется за оружием. Но его, гребаный ад, нет! Резко открываю глаза, готовясь к чему угодно: от встречи с киллером до очередного «приятного сюрприза» от тестя. Но нависает надо мной красивая маленькая девочка… Нина.

— Ты что делаешь? — спрашиваю хрипло. В груди фигачит адреналин, сдавливает горло. Я стряхиваю сон с лица. Она даже не мигает.

— Разглядываю тебя, — отвечает так, будто в этом нет ничего такого. — Все говорят, что у нас одно лицо, и я хотела убедиться.

Приподнимаюсь на локтях. Голова гудит, спина затекла — диван у них, конечно, не рассчитан на мужика моего роста, но я бы сейчас и на полу готов был спать. Всё лучше, чем камера, где свет выключали, кажется, исключительно из эстетических соображений.

— И? — интересуюсь максимально нейтрально, и сам уже вглядываясь в девчонку. Нина задумчиво сводит брови.

— У тебя нос такой же. И глаза. И вообще… — она морщит лоб. — Как будто я смотрю в большое зеркало. Только у тебя борода.

Провожу ладонью по отросшей щетине. Из-за последних событий та нуждается в срочном уходе, но вчера мне было совершенно не до этого. Я уснул, едва Женя вышла из комнаты, и вырубился так, будто меня выключили из розетки. Что само по себе довольно странно. Раньше я бы хрен уснул в таких условиях.

— Понятно, — киваю.

Но на самом деле ни черта мне не понятно.

Я смотрю на неё, и внутри что-то сжимается. Неожиданно, пугающе, непривычно. Да, по факту это не моя дочь. Но чисто генетически… Вот же я, повторённый в миниатюре. Те же брови. Те же глаза. То же упрямство во взгляде, которое я вчера имел возможность лицезреть во всей его мощи, когда Женя пыталась меня выпихать.

Я и не думал, что этот ребёнок мог произвести на меня подобный эффект. Я вообще в последнюю очередь думал о ребенке. И конкретно об этом, и о любом другом, абстрактном. Дети в моей голове прочно ассоциируются с кучей обязанностей, ответственностью и прочим геморроем. Никаких плюсов в их появлении я не вижу. И вообще не стремлюсь к продолжению рода, но тут… Черте что.

— Тебе нужно вставать. Через двадцать минут мы уходим на работу.

— И ты на работу?

— А, нет. Я в садик.

— Ясно. И как, тебе там нравится?

— Нормально, — Нина пожимает плечами. — Мне осталось всего два месяца.

— А потом что?

— Потом школа! — закатывает глаза, отправляя меня в нокаут тем, насколько же у нас с ней одинаковые повадки. — Но сначала три месяца каникул.

— И как ты планируешь их провести?

— Не знаю. Наверное, буду помогать вам с мамой.

— Нам с мамой? — в очередной раз подвисаю.

— Ну, да. Ты же теперь волонтер.

Нина произносит это с такой гордостью, будто я выиграл президентские выборы. То ли добренькая такая, то ли впечатлительная. И то и то плохо. В этой жизни нужно думать лишь о себе, отсекая все лишние эмоции.

— Нина! — доносится из кухни. — Иди умываться!

— Иду! — кричит дочь и добавляет: — Ты тоже иди. А то у тебя изо рта пахнет.

Она уходит, подпрыгивая на каждом шаге. Я, страшно смущенный замечанием шестилетней шмакодявки, дую в ладонь, проверяя свежесть дыхания. Пахнет, значит. Ишь ты!

Провожу рукой по лицу и рывком поднимаюсь. Ноги ватные, голова ещё тяжёлая. Привожу себя в порядок. Умываюсь холодной водой. Возвращаюсь в отведенный мне кабинет и, упав на пол, принимаюсь отжиматься. Десять, двадцать, тридцать… Глаза на уровне приближающихся женских ступней. Отмечаю красивые ровные пальчики и свежий нежно-розовый педикюр. Сорок… Пятьдесят…

Ножки останавливаются, Женя резко разворачивается и уходит, сверкая, опять же, розовыми пятками и сопя, как боевой еж.

Губы растягиваются в широкой улыбке. Подрываюсь с пола. Что-то я переборщил с отжиманиями. Пот по груди катится. Иду в душ. Быстро обмываюсь и выхожу в коридор, где замираю с открытым ртом.

Женя полностью собрана. Ее волосы уложены волнами. Глаза подчёркнуты так, что взгляд кажется мягким и дерзким одновременно. На ней строгий безукоризненно сидящий костюм. В руках папка с документами, которые она торопливо пролистывает. Ох, черт. А где простушка, на которой женился Леван?

Я непроизвольно переступаю с ноги на ногу. Она поднимает взгляд, и на секунду тоже застывает. Только на секунду. Потом поджимает губы:

— Ну и чего ты пялишься?

— Так… — откашливаюсь. — Давно не видел. Вот… Вспоминаю.

— Напрасно стараешься. Дуры, которую ты бросил, давно уже нет.

Стыдно ли мне? Нет. Ни капельки. Для меня был только один способ выйти сухим из воды. А Левану было уже все равно. Уж если в чем я не виноват, так в этом.

— Ты не была дурой. Я всегда знал, что ты красивая умная женщина.

— Что, правда? — сцеживает яд. — И что? Кто-то еще ведется на этот треп? Хотя стой. Не надо. Я видела, что ведутся… Пофиг. Собирайся быстрей, если не хочешь ехать в офис на метро.

Она резко разворачивается, каблуки отстукивают по полу злой ритм, в котором отчетливо угадывается посыл: «не смей ко мне лезть, придурок».

Я открываю рот, чтобы сказать… что? Что мне жаль? Что я не тот, кого она помнит? Что я вообще не тот человек, которого она когда-то любила? Бред. Я еще хуже, наверное.

Женя исчезает в коридоре, и я остаюсь стоять, чувствуя странную пустоту. Из которой меня выдергивает тоненький голосок Нины:

— Чего? Мама тебя пропесочила?

Ухмыляюсь:

— Я заслужил. Между взрослыми иногда бывают… сложные разговоры.

— Это понятно. Я ведь уже тоже взрослая. В смысле, я уже не плачу, и все такое… — говорит она с непонятным мне совершенно нажимом в голосе. Я закусываю щеку, гадая, куда мелкая клонит. И вдруг отчетливо понимаю, куда… Становится ужасно не по себе. Нинка-то думает, я свалил из-за того, что она создавала много шума. Вот же дерьмо, а?!

— Дело же не в тебе, Нин.

Нина молчит. Потом подходит ближе и совершенно неожиданно берёт меня за руку. Ее ладошка маленькая и теплая. Она сама несоизмеримо доверчива. В этом мы отличаемся. Даже в свои шесть я таким не был. Отпечаток накладывало окружение, да…

— Не обращай внимания, — говорит она серьёзно. — Мама иногда ругается, но вообще она очень добрая. Просто ей нужно время.

С губ срывается глупый смешок:

— Думаешь?

— Уверена! — кивает Нина и, смутившись, убегает в коридор. Растерянно гляжу ей вслед. Нет-нет-нет, мне это дерьмо совершенно точно не надо.

Женя выходит из кухни. Она сосредоточена, и у нее достаточно воинственный настрой, который совершенно не сочетается с ее хрупкостью. Смотрю на неё и ловлю себя на голимом чувстве ответственности. Как будто я действительно что-то ей должен. И должен так давно, что за это время к основному долгу успели накапать нехилые такие проценты.

Ни слова не сказав, Женя бросает на меня быстрый оценивающий взгляд и велит Нине обуваться. Втроем выходим в подъезд. Женя идёт быстро. Нина прыгает по ступенькам. Она вообще, кажется, все время пребывает в движении, и в этом я тоже узнаю себя мелкого.

У детского сада Нина обнимает мать и тянется ко мне. Этот ребёнок обнимает легко. Как будто у нее даже мысли нет, что кто-то может не ответить взаимностью. Она удивительно цельная, как для девочки, которая росла без отца. И я не имею ни капли иллюзий на счет того, кого стоит за это благодарить.

— Ты придешь за мной? — шепчет в ухо, задевая то влажными губами. Я брезглив. Но на удивление эти слюнявые нежности нисколько меня не триггерят.

— Сегодня нет, — вмешивается Женя. — Сегодня у него первый день. Ему бы самому выжить.

Нина смеётся, поднимает вверх большие пальцы и убегает к воспитательнице. Женя выдыхает, трет лицо и бормочет себе под нос:

— Ладно. Поехали. Не хочу опоздать.

Мы садимся в машину. Она молчит всю дорогу. Я тоже. Причём если Женя молчит осознанно, то я просто пытаюсь осмыслить, как именно мне удалось угодить в такую дикую ситуацию.

У офиса фонда Женя выходит первая. Навстречу нам вылетает стайка девочек-волонтёров. Они на Женю смотрят с обожанием, на меня — с нескрываемым любопытством. Мы здороваемся и идем дальше.

— Так и знала, что застану тебя здесь, — улыбается Женя, обнимаясь с огромной теткой неопределённого возраста.

— А где мне еще быть, блядь? Тут две фуры, блядь, подъехало…

— Кстати. Это Леван. Мой знакомый, — Женя бросает на меня взгляд через плечо. — Он выказал желание поволонтерить на досуге. Так что, считай, грузчиков я тебе выделила. — Леван, познакомься, твоя наставница — Людмила Анатольевна. Можешь смело к ней обращаться по любым вопросам.

— Да ты что, Женьк, блядь? Не могла кого-нибудь пострашней найти? Не знаю, будет ли с него толк, а вот что все девки наши будут тут с утра до ночи тереться — это я тебе обещаю!

Я хохочу. А Жене вообще не смешно. Она вспыхивает — хоть прикуривай.

— Какой есть. Тебе надо фуры разгружать или нет?!

— Ох, надо… — сокрушается Людочка. — В спецовку тебя, что ли, переодеть? Так где найти подходящий размер? Ты в кого, блядь, такой длинный уродился? — ворчит. — У нас тут низкие полки, имей в виду: башкой биться будешь регулярно.

— Не страшно. Там нечему сотрясаться, — бурчит себе под нос Женя в расчете, что я не услышу.

— Ну, что стоишь? — рявкает Люда. — На, вот! Переодевайся.

— Тогда я пойду. Если что — Людмила Анатольевна подскажет, где меня искать.

Женя уходит. И моя шефиня спокойно разворачивается и идёт вперёд, не сомневаясь, что я последую за ней. И я, мать его, не смею ее разочаровать.

Люда по пути рассказывает:

— Включим тебя пока на лёгкое. Разгрузка, помощь пенсионерам, сбор продуктовых наборов. Если заслужишь мое доверие — поручим тебе что-нибудь посерьезней. Возможно, социальные визиты. Ты как, драться умеешь?

— А надо? — изумляюсь я.

— Конечно. У нас, блядь, полно неблагополучных! Основную часть работы, конечно, перекрывают менты, но порой…

— Понял, — непосредственность Людмилы меня убивает, как и ее бляканье через слово.

— Чё лыбишься? — настороженно подбоченивается она.

— А вы мне нравитесь, — выпаливаю как на духу. Люда, нисколько не сомневаясь, видно, в своей привлекательности, заявляет:

— Даже не надейся, что тебе че-то обломится. Мне не до мужиков, блядь. Усек?

— Не смею настаивать, — киваю я, склонив голову, чтобы не заржать в голос. Люда одобрительно кивает. Открывает дверь, и я оказываюсь перед распахнутым нутром фуры, груженной огромными коробками.

— Начнёшь с этого. Справишься?

Осторожно приподнимаю первую коробку.

— Ну, хоть не дохляк. Ладно. Может, чего из тебя и выйдет путное, — резюмирует Люда. Поворачивается и идёт дальше, громко командуя:

— Катька! Откладывай, блядь, телефон и бегом оформляй новые накладные, у нас тут вон сколько добра!

То, что Люда ничуть не кривила душой, когда сказала, что мое присутствие будет отвлекать народ от работы, становится очевидным сразу же. Вокруг меня формируется рой.

— Ого… — выдыхает одна. — При-и-ивет. Новенький?

— Ничего себе… — вторая прикусывает губу. — Ты откуда такой взялся?

Отшучиваюсь, избегаю, даю понять, что мне не до болтовни, но где там. Пару раз приходится вмешаться даже Люде:

— Девки, ёпрст, — орет она из глубины склада так, что я подпрыгиваю. — Работать начинайте! Хватит слюни пускать! Вы че, блядь, мужика не видели?!

Кряхтя, ставлю коробку на погрузчик. Эх, девочки… Если бы вы знали, кому строите глазки!

Но они не знают. И я не могу им рассказать. Или могу? В конце концов, мне тут еще неизвестно сколько работать. А значит, нужно создать себе нормальные условия труда. Так? Исключив харассмент. Поэтому я делаю самое простое. И самое эффективное. В ответ на очередное: «Ой, а кто это тут у нас?» — с широкой улыбочкой замечаю:

— Леван Кахиани. Муж Жени.

— Чего?! — меняется в лице одна из первых дамочек, с которыми я познакомился.

— Нашей Жени?!

— И давно?

— Давно. У нас уже дочке шесть лет.

Занавес. Секунда тишины. А потом:

— А… ну… тогда… мы… — мямлит Снежана, — нам вообще-то надо… эээ… накладные.

— Очень надо, — подхватывает другая, пятясь. — Прям срочно!

Через минуту вокруг меня пусто, как в зоне отчуждения. Лишь ветер носит по полу обрывки упаковочной ленты.