Глава 8

Леван

Знакомый аромат бьет точно под дых, ломая что-то, как я думал, неуязвимое. Чеснок, чуть обжаренный лук и куриная золотистая корочка… Как будто кто-то распахнул дверь в прошлое, которое я считал навсегда забытым.

Мамина курица.

Обрывки воспоминаний. Тбилиси. Просторная квартира на втором этаже с ажурным балконом. Резной антикварный шкаф для посуды. Огромный накрытый скатертью стол. Смеющаяся женщина у плиты. Разбросанные по полу игрушки. Брат… Отцовские хорошо знакомые шаги...

— Вы чего еще не прибрались?

— Папа!

Кишки стягиваются в горячий узел. Я не вспоминал этого… Сколько? Так и не сосчитаешь. Тем внезапнее меня накрывает сменяющей друг друга чередой кадров из прошлого. Кажется, часто меняющиеся домработницы и отцовские бабы пытались готовить что-то похожее, но все было не то. И поэтому, наверное, тот настоящий аромат со временем забылся. Чтобы вспомниться в самый неподходящий момент сейчас.

— Папа! Папа!

А… Это меня! Перевожу растерянный взгляд на Нину. Она так похожа на Левана из моих воспоминаний. Воспоминаний, где у меня был брат. Где отец ещё не нажил столько врагов, что мне пришлось думать, как исчезнуть.

— Извини, что ты говоришь?

— Говорю, что нам нужно устроить гнездо Прянику. Как думаешь, для этого подойдет подушка?

Нина с таким вниманием ждет моего ответа, будто мы выбираем ипотеку на сорок лет.

— Ну… Ему точно нужно тепло. И, возможно, клетка, в которую никто не сможет проникнуть, чтобы его съесть, — чащу я, заметив кота, подбирающегося на мягких лапах к коробке с совенком.

— Борька! — взвизгивает Нина. — Ну-ка брысь! Мам, смотри… Он все-таки пришел! Нагулялся, да?! Вот уж… мартовский кот!

Кот, кстати, на вопли мелкой — ноль внимания. Он уже весь в охоте… Крадется, прижав уши, точно как документалке про хищников. Пряник, разумеется, реагирует мгновенно — поднимает остатки пуха дыбом и в панике вращает глазами. Нина бросается к коробке, растопырив руки. Борька делает последний шаг перед прыжком. Но тут уж я включаюсь и, схватив кота за шкирку, отбрасываю того прочь.

— Нельзя! — рявкаю.

Аперолька, которая до этого беспомощно наблюдала за разворачивающимися событиями, плюхается на пол. Кот злобно сощуривается. Совенок моргает. А Нина облегчённо выдыхает и кладёт ладошки на коробку с Пряником.

— Пап, он бы съел его! Точно бы съел! Ты его спас!

— Съел бы, — соглашаюсь я. — Как так и надо.

— Совсем ты на улице одичал, да? — включается в диалог Женя, поглаживая рыжего за ухом.

— Скорей уж, напротив, соскучился по острым ощущениям.

Женя бросает на меня полный презрения взгляд и куда-то уходит.

— Что она задумала? — интересуюсь у Нины. Та недоуменно пожимает плечами. Проходит еще с полминуты, и Женя возвращается с клеткой.

— Забыла, Нин? Вот…

— Осталась после Сары! Это наша сорока, — поясняет она для меня.

— У вас была сорока?

— Долгая история! — вздыхает Женя. — Впрочем, если хочешь, Нин, расскажи, откуда у нас в квартире берутся животные. Я тоже с радостью послушаю.

— Откуда-откуда? — вздыхает Нина. — Как-то заводятся.

Я перевожу вопросительный взгляд на Женю. Та закатывает глаза:

— Не спрашивай. Просто Нина постоянно кого-то тащит домой с улицы. Впрочем, кому как не тебе это знать?

Не может сдержать яда, намекая на то, что и меня, собственно, притащили тоже. А ведь если так разобраться — это моя квартира! Ну, ладно, может, и не моя. Но учитывая, что я теперь Леван, не слишком ли много на себя берет эта женщина?

Скрипнув зубами, забираю клетку. Борис шипит. Вышвыриваю его из комнаты и плотно прикрываю дверь. Тот начинает орать…

— Пап, ему нужна игрушка! — Нина протягивает резиновую уточку.

— Ну, так дай ему, Нин! — вклинивается в разговор Женя. — У папы же не сто рук!

У папы… А что, звучит! Покусав щеку, помещаю совенка в клетку. Тот тихо пищит, но, кажется, его все устраивает. Нина наклоняется, просовывает ручку между прутьев. Я вспоминаю, как мы с Леваном однажды притащили домой собаку.

Ну и дерьмо, а? Что-то я раскис…

Интересно, а как там он? Наблюдает за нами с неба? Осуждает?

Ну, не знаю… Сам-то он тоже был не подарком. В смысле семьи. Женька, может, не в курсе, но гульбенил ее муженек по-черному. Вот я приохерел, когда узнал, что у него есть семья, то-се. Я тогда как раз залёг на дно. Страна мне стала мала. Отцовские недруги дышали в спину. В какой-то момент стало понятно: если не свалить, рано или поздно до меня доберутся. И вот я исчез. Насколько это вообще возможно в мире, где за тобой хвостом от кометы тянется отцовская фамилия. Сменил страну, номер телефона, всерьез задумавшись о том, что делать дальше. И решил, пока есть время, пересечься с братом. Написал… Он так обрадовался! Затащил меня в пафосную кальянную. Он был уже навеселе, сиял, как гирлянда на Новый год, обнимал девчонку, чьё имя забыл ещё до того, как она успела его назвать. Он всегда был… лёгким. Таким и остался. Несмотря ни на что, мне было хорошо с ним. Наверное, речь шла о пресловутой невидимой ниточке, которая связывала близнецов. Рядом с Леваном я вновь почувствовал себя цельным. И даже на какое-то время забыл, что меня ищут. Но мне напомнили. Нужно было снова уезжать. Я дал себе несколько часов для того, чтобы в последний раз увидеться с братом. Вероятно, от того, что смерть дышала мне в спину, я стал ужасно сентиментальным… Сидели мы хорошо. Как тут Леван вдруг подорвался.

— Ты куда это?

— Слушай, прости… Тут такое дело — у меня малая заболела…

— Да и хер бы с ней. Мало, что ли, девок?

— Ты не понял. У меня дочь. Жена говорит, что у Нинки высокая температура.

Я, конечно, удивился, вздернул брови. Но Левану было не до объяснений. Поняв это, я швырнул ему ключи от своей тачки.

— На мустанге быстрей доедешь.

Леван по-мальчишески широко улыбнулся, поймав брелок на лету. Кивнул. И сорвался с места. Я стоял на тротуаре, наблюдая, как он выезжает. И не было никакого предчувствия, ничего ровным счетом… Но почему-то когда за поворотом раздался визг шин, удар, лязг металла и человеческие крики, я сразу же понял, с кем случилось несчастье. А дальше… не знаю, что это было, но в голове в два счета выстроилась отчётливая картинка, и я сразу понял, что это — мой шанс. Потому что в машине мои документы, а у нас с Леваном одно лицо и одна ДНК на двоих. Левану уже было все равно. А мне бы вряд ли представился лучший шанс покончить с прошлым.

Охота закончилась. Я был свободен. И вы себе даже представить не можете, какое это было облегчение. Остальное — дело техники.

Пока полиция и пожарные суетилась, выстраивая картинку произошедшего, я мысленно примерял на себя роль брата. Думал ли я о Жене? Нет. Черт, я на тот момент не знал даже, как ее зовут! А еще был ребенок… И мне нужно было идти к ним, чтобы не вызвать подозрений. Не у этой конкретной женщины — до нее мне не было дела. А у людей, которые наверняка бы не успокоились, не удостоверившись, что Левон мертв.

Я пришел по адресу, где жила мать. И не прогадал. Обеспокоенная Женя с порога загрузила меня информацией о ребенке. Думаю, если бы не волнение за малышку, она поняла бы, что перед ней чужой человек. Но ей было не до этого. А потом уж я вжился в роль, да… К этому у меня с детства имелся талант. Другое дело, что так не могло продолжаться вечно, и меня могло выдать что угодно! Отсутствие общих воспоминаний, полное непонимание, как он жил и чем. Друзья и знакомые Левана, которых я в глаза не видел, и много чего еще. Вот почему я и уехал в конечном счете.

— Пап, думаешь, он голодный? — возвращает меня в настоящее тонкий голос Нины.

Вот же! Твою мать, а?! Как я так влип? Почему не поинтересовался, что собой представляет Женька? Кто ее отец, и все такое… А он не дурак. Копает.

— Понятия не имею. Ты погуглила, чем они питаются?

— Нет! Алиса, чем питаются птенчики сов?

Колонка мгновенно оживает мягким, учтивым голосом:

— Птенцы сов питаются мелкими грызунами, насекомыми, а также кусочками сырого мяса.

— Фу, какая гадость! — Нина морщит нос. — Пап, может, мы ему лучше колбаски отрежем? Он же маленький!

— Нет, — одновременно отвечаем с Женей.

Мы встречаемся взглядами, пораженные до глубины души редким моментом согласия.

— Колбасу нельзя, — поясняю уже мягче. — Он хищник, Нин. Ему нужно настоящее мясо, а в колбасе одна химия.

— Настоящее мясо… — повторяет она с видом человека, вынужденного принять суровые законы природы, и вдруг кровожадно сощуривается. — Ну ладно.

Женя возвращается к клетке, поправляет полотенце, проверяет, удобно ли совёнку. Пряник, к слову, выглядит так, будто смертельно обижен на весь мир: на кота, на новое жилище, на нас и особенно на то, что ему собираются сунуть в клюв что-то подозрительное.

И меня опять уносит в тот вечер. И это странно! Потому что я вообще очень плохо помню те дни. Я действовал на инстинктах, не думая о том, насколько правильно поступаю. Не давая себе отгоревать. А теперь смотрю на эту малышку и чувствую, что эти запертые эмоции настигают меня беспощадной разрушительной гигантской волной.

Женя ставит на стол маленькую миску с нарезанным мясом и командует:

— Вы тоже мойте руки и садитесь за стол. Я голодная не меньше Пряника.

Пока мы исполняем порученное, сама Женя насыпает в миску корм Аперольке, про которую мы, сосредоточившись на сове, забыли и думать. И только когда пес приступает к трапезе, берется расставлять тарелки.

— Помочь?

— Можешь взять приборы. Вон там.

Своими подсказками Женя, сама того не подозревая, здорово упрощает мне жизнь. Хватает наглости бросить:

— Я знаю.

Хотя, конечно, это вранье.

— Интересно, откуда? Я после твоего отъезда все переделала!

Оу, черт. Вот так и палишься на ровном месте! Этого я и боялся. Молча открываю ящик, а потом все же упрямец внутри меня берет верх над здравым смыслом, и я принимаюсь доказывать то, чего просто не могу знать:

— Вижу, что ты все переделала, но приборы где лежали, там и лежат.

Женя воинственно подпирает бока. Открывает рот возразить, а вместо этого бросает:

— Это единственное, что я не стала менять!

— А как же замки? — ляпаю я, не в силах даже себе самому объяснить, почему мне так нравится дергать ее за невидимые косички.

— Кое на чем нам приходилось экономить, знаешь ли. Напомнить, что за шесть лет ты не удосужился отправить ни копейки на дочь?

— Мам… — прерывает нашу ругань тихий голосок Нины.

— О, ты справилась? — мгновенно переключается Женя. — Давай скорей за стол. И ты тоже, — морщится, проходя мимо. Так себе предложение, да? Но я не отказываюсь. Мои мысли заняты тем, что мне почему-то и в голову не пришло, что я им что-то должен. Хотя если так рассудить… Она же моя жена. А Нина — дочь со всеми из этого вытекающими. Вот я дебил!

— Я как раз хотел обсудить свой долг.

— Прекрасно, — натянуто улыбается Женя. — Но сначала поедим, ладно? А то боюсь, потом мне кусок не полезет в горло.

Послушно киваю — ибо ничего другого виноватому мне не остается. Отрезаю небольшой кусочек курицы. Накладываю салат. Все обычное — помидоры, огурцы, тут дело в заправке. Кинза, грецкий орех, зернышки граната…

— Очень вкусно.

— Угу.

Нежнейшая курица встает поперек горла, потому что… Это точно мамино блюдо, да. Как напоминание о раннем детстве, в котором у меня еще была нормальная семья. Да и в целом нормальная жизнь.

Женя ест молча, но по тому, как она с силой втыкает вилку в салат, ясно — разговор о деньгах её задевает. Как будто это я его начал! Черте что! Я все дальше откатываюсь к базовым настройкам, где у меня еще не был перепрошит такой баг, как совесть.

— Мам, можно мне ещё салата? — спрашивает Нина, справляясь уже с третьей порцией.

— Конечно, моя хорошая.

— Пап, будешь? Или я доем все. — Нина хихикает, а я давлюсь воздухом.

Она как будто ножом срезает всё лишнее и оставляет ровно то, что болит. Мне немного совестно от того, что ребенок, о котором я забыл и думать, вспоминает обо мне, перед тем как что-то доесть.

— Нет, Нина. Я сыт до отвала.

Женя в этот момент, кажется, тоже испытывает сильные эмоции. Не в силах усидеть на месте, она встает из-за стола и начинает собирать пустые тарелки. Я берусь ей помогать. Она отвечает мне ледяным взглядом, я хочу поинтересоваться, что опять не так сделал — потому что, видит бог, терпение — не мой конек, но мои планы рушит звонок ее телефона. Женя закрывает посудомойку, бросает взгляд на экран и… взволнованно краснеет.

Та-а-ак. Это еще что такое? Я подбираюсь.

— Алло?

— Добрый вечер, Жень. Узнала?

— Конечно, Валентин…