Глава 7

Женя

Встреча со спонсором и ее обнадеживающий итог немного отвлекают меня от мыслей о Кахиани. Но по дороге в офис они начинают просачиваться в мой мозг и к моменту возвращения занимают собой меня всю.

Ольга идет к себе, я — к себе. Щелкаю выключателем и, не веря своим глазам, ахаю. Потому что этот козел восседает на моем кресле, как гребаный король.

— Ну, наконец-то, — тянет он. — Я уже заждался. Как встреча?

— Нормально, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Какого черта ты здесь делаешь?

— Жду тебя, — как ни в чем не бывало, пожимает плечами Леван.

Я прикрываю глаза, мысленно проговаривая: «Спокойствие, Женя, только спокойствие». Но довольная рожа этого козла так и просит, чтобы я… Нет-нет, даже думать об этом опасно!

— Зачем?

— Затем, что нам нужно как можно скорее забрать дочь из сада. Почему до тебя не могут дозвониться воспитатели?

Широко распахнув глаза, с ужасом лезу в сумочку.

— У меня была встреча со спонсором. Боже, я, наверное, забыла включить звук… — Три неотвеченных вызова от воспитательницы заставляют меня запаниковать. Леван это замечает.

— Да ты не волнуйся. Ничего страшного не произошло. Просто в садике карантин.

— Откуда ты знаешь? — бросаю я, перезванивая воспитательнице.

— Мне позвонили, когда не смогли дозвониться до тебя.

— У них нет твоего номера.

— Есть.

— Откуда?

— От Нины, наверное.

Откуда он взялся у Нины, я даже знать не хочу! Смерив муженька полным ненависти взглядом, активно включаюсь в разговор с наконец взявшей трубку Надеждой Юрьевной. Убедившись, что Леван донес до меня верную информацию, резко меняю курс и, так и не присев, выхожу прочь из кабинета. Кахиани устремляется за мной. Идем с ним, считай, нога в ногу. Его плечо вскользь касается моего, но я так наэлектризована, что подскакиваю, будто меня шибануло током. Леван отвечает мне пиратской белозубой улыбочкой. Интересно, он вообще понимает, как рискует? Я же просто в шаге от того, чтобы как следует ему врезать! За что? О, у меня масса поводов!

— Чего ты бесишься? — спрашивает муженек, будто искренне не понимает, что могло вывести меня из равновесия. — Я же просто помог.

— Чем? — уточняю, подходя к машине. — Тем, что растрепал всем, что мы женаты?! Ты хоть представляешь, в каком я окажусь положении, когда ты опять свалишь?! — завожусь, открывая дверь машины. — Впрочем, что я? Ты бы хоть о Нине подумал! Ни черта в тебе нет святого!

Леван садится рядом, неторопливо пристёгивается, косясь на меня уголком глаза:

— Нормально все будет, ясно?

Открыв рот, поворачиваюсь к этому придурку. Он еще смеет огрызаться? Удивительно. Ну, вот почему он не может быть хотя бы чуть менее самоуверенным? Что ему стоит изобразить раскаяние? Пусть даже притвориться, что понимает, каких наломал дров?!

Может, я, конечно, вообще ничего о нем настоящем не знала, но почему-то кажется, что Леван из прошлого застыдился бы! А этот настолько самодоволен, что я… Просто мечтаю, да, еще раз съездить ему по ребрам.

Когда мы заходим в группу, Нина вылетает к нам, как торпеда. Зря я волновалась, что заберу ее одной из последних. Похоже, карантин не только меня одну застал врасплох. Разбирать своих чад родители не торопятся.

— Мам, па-а-а-ап… — говорит Нина, а сама на друзей косится. Дескать, ну?! Вы видели? Вот… У меня тоже есть папа. Я улыбаюсь вышедшей за дочерью воспитательнице. Щеки сводит от того, насколько неискренняя эта улыбка. Как же бесит, что я вынуждена притворяться! Бесит, что нужно держать лицо и делать вид, что я не замечаю, с каким болезненным любопытством Надежда Юрьевна пялится на Кахиани.

— Очень рада, наконец, познакомиться с папой Нины, — выдает эта клуша.

— Взаимно, — обаятельно улыбается Леван.

Нина быстро переодевается. У нее куча планов на вечер. А ведь обычно она колготки надевает полчаса, потому что постоянно на что-то отвлекается.

— А можно мы сегодня закажем пиццу?

Я до того зла, что несмотря на абсолютное нежелание готовить, отвечаю категорическим отказом.

— Никакого фастфуда, Нин. Не то твоя лошадка надорвет живот.

Лицо Нины вытягивается. Я тут же жалею о сказанном и, в надежде спасти ситуацию, предлагаю:

— Я могу приготовить твою любимую карбонару.

— Пап, а ты любишь карбонару? — мгновенно переключается дочь.

— Вообще я всеядный.

— Да-а-а? А я не ем печень и кабачки.

— Их я тоже не ем. Кто вообще ест эту мерзость?

Нина улыбается щербатым ртом и довольно кивает. Странно, но с этим придурком они на одной волне. Мне же ревниво, что у них есть что-то общее просто по факту! Кажется ужасно несправедливым, что, не ударив палец о палец, он обрел с Ниной целый мир, в который другим нет хода. Осознание, что его без вопросов пустили туда, где я шесть лет правила в одиночку, выворачивает меня наизнанку. И дело тут даже не в том, что он плохой отец. А в том, что он вообще им не был.

Пока мы идем к машине, Нина болтает без умолку, а у меня внутри всё булькает, как в забытой на плите кастрюле. Даже холодный воздух не помогает. Я иду рядом с этими двумя и отчётливо понимаю, что выгляжу третьим лишним. Даже за руку Нина берет его, а не меня. Это глупо, да, но Леван будто вытесняет меня из ее сердца.

Эта убийственная мысль заставляет меня остановиться. Нина оглядывается:

— Мам, ты идёшь?

— Иду, конечно. Куда я денусь? — замечаю не без иронии, которую, впрочем, дочь не считывает. А вот ее отец — вполне. Не зря же он на меня косится так, будто чувствует смещение тектонических плит, что происходит в моей душе.

А между тем, полностью удовлетворившись моим ответом, Нина продолжает простодушно выкладывать отцу о том, как прошел ее день, про карантин, осмотр педиатра и то, что на прошлой неделе нам пришлось вырвать ей зуб, потому что коренной стал расти под молочным, смещая ряд.

— Возможно, мне придется поставить брекеты. Но это не точно.

— Ну, если надо будет — поставим, — с улыбкой заверяет Нину Леван. И, конечно, не зная нашу девочку толком, он упускает ее внимательный взгляд. А вот я все-все подмечаю. И рыдать хочется от того, что для Нины его обещание служит лишним доказательством того, что отец планирует задержаться в ее жизни надолго.

— А тебе ставили брекеты?

— Нет.

— У тебя ровные зубы.

— Это от природы. Мне повезло с генетикой. А что это означает?

— Что?

— Что тебе повезло тоже.

Не знаю, что ребенок шести лет понимает в этом смысле в реальности, но Нина деловито кивает, будто ответ Левана ей и впрямь что-то объясняет. Я фыркаю, перестраиваясь в правый ряд. Скашиваю взгляд и замечаю, что он во все глаза на меня пялится. Чего он там не видел?! Я, конечно, морожусь, но щека горит.

— Мам, а можно я сегодня не буду писать прописи? — сквозь охватившее меня смущение пробивается голос дочери.

— Нет, — резко отвечаю, паркуясь.

— Но почему? Я хотела поиграть с папой!

Бросаю полный ненависти взгляд на Кахиани. Он выходит, открывает дверь, отщелкивает Нинин ремень с такой легкостью, будто делал это тысячу раз, а ведь там достаточно дурацкий механизм, к которому я привыкала несколько дней! И это тоже бесит. Но что я могу сделать? Пока ни-че-го. Ни одной здравой идеи. Я улыбаюсь. Выдыхаю. И продолжаю жить дальше…

— Поиграть, значит? Окей. Как раз выгуляете Аперольку.

— Но я не это имела в виду! — возмущается Нина.

— А я это. Вам какая разница, с кем гулять?

— Но… — не сдается.

— Мне напомнить, кто из нас хотел завести собаку? — подбочениваюсь я.

— Это не собака, а недоразумение, — бурчит Леван. О! Еще один! А мне в этом смысле вполне достаточно папы. И вообще! Если бы я выбирала, то тоже завела бы пса посолиднее. Другое дело, что никто моим мнением не поинтересовался.

— Что ты сказал, прости? — подбочениваюсь я.

— Говорю, что мы, конечно, погуляем. Нам нетрудно, да, Нин? Тем более что маме еще ужин готовить.

— Ну, ладно…

И все? Почему она слушает его с первого слова? Мне порой приходится выдерживать настоящие битвы с ее упрямством. Р-р-р…

Я торможу. Они первыми скрываются за дверями парадной. А я плетусь следом и думаю о том, сколько еще продержусь.

Дома Нина, конечно, мгновенно забывает про прописи и про то, что обещала навести порядок в комнате. Жизнь слишком прекрасна, когда рядом папа. Аперолька в радостной истерике нарезает круги по комнате. Все как всегда, но меня не покидает ощущение, что я нахожусь в каком-то дурдоме. Делаю глубокий вдох, беру шлейку и протягиваю Левану.

— Не спускай ее с поводка. Она дурковатая.

Леван с улыбочкой кивает, берёт поводок. Господи, как же меня все в нем бесит! Рывком открываю ящик комода, достаю пакет:

— Не забудь убрать дерьмо.

Как и было задумано, улыбка Кахиани блекнет. Я захлопываю дверь у него перед носом и захожусь в приступе демонического смеха. Если бы меня спросили, что я хочу приготовить на ужин, я бы ответила: что угодно, лишь бы Леван это съел и подавился. Но автоматизм выбора рациональнее эмоций, и руки сами тянутся к тому, что всегда делала его мать: курица в сливочном соусе с травами и чесноком. Та самая, которую он обожал. Та самая, которую я когда-то старательно училась готовить, чтобы впечатлить будущую свекровь.

И только когда блюдо уже преспокойненько тушится на огне, до меня доходит, что же я делаю.

— Ну, замечательно, — бурчу. — А дальше что? Я согрею его постель?

Впрочем, теперь уж что? Ну, не выкидывать же харчи и готовить обещанную дочери пасту! Лук шкварчит, сливки густеют, кухня наполняется тем запахом, от которого текут слюни… И вот уже хлопает дверь. В кухню, виновато отводя глазки, заходит Нина. За ней Леван с Аперолькой под мышкой и кем-то еще за пазухой.

— Нет, — трясу головой.

— Мам, ты не понимаешь! Это птичка…

— Сова…

— Господи. Нет, даже знать не хочу, что с ней… Отнесите ее обратно.

— Она выпала из гнезда. Ее все-все бросили! — губы Нины дрожат, и это явно не к добру. Перевожу беспомощный взгляд на Левана.

— Откуда, блин, в центре города взяться долбаной сове?!

— Здесь вроде бы парк, Жень. Да и какая разница? — бурчит Кахиани, ведет носом и с нескрываемым интересом косится на плиту.

— Что ты это готовишь? — спрашивает.

— Ты знаешь, что! Конечно же, твою любимую курицу. Хотя, может, сейчас ты предпочитаешь кузнечиков?

Он не улыбается. И смотрит на меня как-то странно. Словно запах любимого блюда пробил какую-то стенку, о существовании которой он сам не подозревал.

— Мама так делала, — тихо произносит он. — Точно так же… Сливки, чеснок…

— Ну, да. Она же меня этому и научила.

— Точно. — Леван отворачивается. — Пойду все-таки помою Аперольке лапы. А ты, Нинок, пока присмотри за птенцом, ладно?

Господи, его голос становится совсем другим от эмоций. Вот зачем я затеяла это все?! Смотрю вслед удаляющейся широкоплечей фигуре… И так невыносимо жалко его становится. Каким бы козлом он не оказался, но маму Леван любил. Да и вообще… Она была потрясающей женщиной. Может, ее смерть повлияла на мужа больше, чем мне казалось? Может, я не почувствовала, как ему было плохо, с головой погрязнув в ребенке? Какого-то же черта он уехал, изменив жизнь на сто восемьдесят градусов?

Ну да, давай, Жень, оправдывай его, как же!

— Так мы можем ее оставить? Пожалуйста, мам?

Я откладываю лопаточку. Вытираю руки полотенцем и присаживаюсь, чтобы разглядеть птенца.

— Только сейчас. Завтра мы отвезем его ветеринару и узнаем, как сделать так, чтобы он вернулся в свою природную среду обитания.

— Хорошо, — радуется Нина, подпрыгивает на месте и, крутанувшись на пятках, летит к ванной с громким воплем: — Пап! Па-а-апа! Мама разрешила оставить Пряника! Я же тебе говорила — она хорошая!

«Пряника?!» — ахаю я. Вот же черт! Эта маленькая бестия уже дала ему имя, а значит, наши дела плохи. Вот только совы мне и не хватало для полного счастья.